На двоих .. сообразим ?
Богиня мудрая Минерва
Давно в Италии жила.
И взгляд, порою, кинет гневный
На неумеху и козла.
Отмерив каждому награду:
Герою долгожданный приз,
Она, стихов призвав усладу,
Поэту предъявит сюрприз.
Минерва
Автор: сергей буданов
XXVIII. Возвращение(Фрагмент)
Д′Артаньян был потрясён страшным рассказом Атоса, однако многое было ещё неясно ему в этом полупризнании.
Прежде всего, оно было сделано человеком совершенно пьяным человеку пьяному наполовину; и тем не менее, несмотря на тот туман, который плавает в голове после двух - трёх бутылок бургундского, д′Артаньян, проснувшись на следующее утро, помнил каждое слово вчерашней исповеди так отчётливо, словно эти слова, одно за другим, отпечатались в его мозгу.
Неясность вселила в него лишь ещё более горячее желание приобрести полную уверенность, и он отправился к своему другу с твёрдым намерением возобновить вчерашний разговор, но Атос уже совершенно пришёл в себя, то есть был самым проницательным и самым непроницаемым в мире человеком.
Впрочем, обменявшись с ним рукопожатием, мушкетёр сам предупредил его мысль.
— Я был вчера сильно пьян, дорогой друг, — начал он. — Я обнаружил это сегодня утром, почувствовав, что язык еле ворочается у меня во рту и пульс всё ещё учащён. Готов биться об заклад, что я наговорил вам тысячу невероятных вещей!
Сказав это, он посмотрел на приятеля так пристально, что тот смутился.
— Вовсе нет, — возразил д′Артаньян. — Насколько мне помнится, вы не говорили ничего особенного.
— Вот как? Это странно. А мне казалось, что я рассказал вам одну весьма печальную историю.
И он взглянул на молодого человека так, словно хотел проникнуть в самую глубь его сердца.
— Право, — сказал д′Артаньян, — я, должно быть, был ещё более пьян, чем вы: я ничего не помню.
Эти слова, однако ж, ничуть не удовлетворили Атоса, и он продолжал:
— Вы, конечно, заметили, любезный друг, что каждый бывает пьян по-своему: одни грустят, другие веселятся. Я, например, когда выпью, делаюсь печален и люблю рассказывать страшные истории, которые когда-то вбила мне в голову моя глупая кормилица. Это мой недостаток, и, признаюсь, важный недостаток. Но, если отбросить его, я умею пить.
Атос говорил это таким естественным тоном, что уверенность д′Артаньяна поколебалась.
— Ах да, и в самом деле! — сказал молодой человек, пытаясь поймать снова ускользавшую от него истину. — То-то мне вспоминается, как сквозь сон, будто мы говорили о повешенных!
— Ага! Вот видите! — сказал Атос, бледнея, но силясь улыбнуться. — Так я и знал: повешенные — это мой постоянный кошмар.
— Да, да, — продолжал д′Артаньян, — теперь я начинаю припоминать... Да, речь шла... погодите минутку... речь шла о женщине.
— Так и есть, — отвечал Атос, становясь уже смертельно бледным. — Это моя излюбленная история о белокурой женщине, и, если я рассказываю её, значит, я мертвецки пьян.
— Верно, — подтвердил д′Артаньян, — история о белокурой женщине, высокого роста, красивой, с голубыми глазами.
— Да, и притом повешенной...
— ... своим мужем, знатным господином из числа ваших знакомых, — добавил д′Артаньян, пристально глядя на Атоса.
— Ну вот видите, как легко можно набросить тень на человека, когда сам не знаешь, что говоришь! — сказал Атос, пожимая плечами и как бы сожалея о самом себе. — Решено, д′Артаньян: больше я не буду напиваться, это слишком скверная привычка.
Д′Артаньян ничего не ответил.
— Да, кстати, — сказал Атос, внезапно меняя тему разговора, — благодарю вас за лошадь, которую вы привели мне.
— Понравилась она вам? — спросил д′Артаньян.
— Да, но она не очень вынослива.
— Ошибаетесь. Я проделал на ней десять лье меньше чем за полтора часа, и у неё был после этого такой вид, словно она обскакала вокруг площади Сен - Сюльпис.
— Вот как! В таком случае я, кажется, буду раскаиваться.
— Раскаиваться?
— Да. Я сбыл её с рук.
— Каким образом?
— Дело было так. Я проснулся сегодня в шесть часов утра, вы спали как мёртвый, а я не знал, чем заняться: я ещё не успел прийти в себя после вчерашней пирушки. Итак, я сошёл в зал, где увидел одного из наших англичан, который торговал у барышника лошадь, так как вчера его лошадь пала. Я подошёл к нему и услыхал, что он предлагает сто пистолей за тёмно - рыжего мерина. "Знаете что, сударь, — сказал я ему, — у меня тоже есть лошадь для продажи". — "И прекрасная лошадь, — ответил он, — если это та, которую держал вчера на поводу слуга вашего приятеля". — "Как, по-вашему, стоит она сто пистолей?" — "Стоит. А вы отдадите мне её за эту цену?" — "Нет, но она будет ставкой в нашей игре". — "В нашей игре?"
— "В кости". Сказано — сделано, и я проиграл лошадь. Зато потом я отыграл седло.
Д′Артаньян скорчил недовольную мину.
— Это вас огорчает? — спросил Атос.
— Откровенно говоря, да, — ответил д′Артаньян. — По этим лошадям нас должны были узнать в день сражения. Это был подарок, знак внимания. Вы напрасно сделали это, Атос.
— Полно, любезный друг! Поставьте себя на моё место, — возразил мушкетёр, — я смертельно скучал, и потом, сказать правду, я не люблю английских лошадей. Если всё дело только в том, что кто-то должен узнать нас, то, право, довольно будет и седла — оно достаточно заметное. Что до лошади, мы найдём чем оправдать её исчезновение. Лошади смертны, в конце концов! Допустим, что моя пала от сапа или от коросты.
Д′Артаньян продолжал хмуриться.
— Досадно! — продолжал Атос. — Вы, как видно, очень дорожили этим животным, а ведь я ещё не кончил своего рассказа.
— Что же вы проделали ещё?
— Когда я проиграл свою лошадь — девять против десяти, каково? — мне пришло в голову поиграть на вашу.
— Я надеюсь, однако, что вы не осуществили этого намерения?
— Напротив, я привёл его в исполнение немедленно.
— И что же? — вскричал обеспокоенный д′Артаньян.
— Я сыграл и проиграл её.
— Мою лошадь?
— Вашу лошадь. Семь против восьми — из-за одного очка... Знаете пословицу?
— Атос, вы сошли с ума, клянусь вам!
— Милый д′Артаньян, надо было сказать мне это вчера, когда я рассказывал вам свои дурацкие истории, а вовсе не сегодня. Я проиграл её вместе со всеми принадлежностями упряжи, какие только можно придумать.
— Да ведь это ужасно!
— Погодите, вы ещё не всё знаете. Я стал бы превосходным игроком, если бы не зарывался, но я зарываюсь так же, как и тогда, когда пью, и вот...
— Но на что же ещё вы могли играть? У вас ведь ничего больше не оставалось.
— Неверно, друг мой, неверно: у нас оставался этот алмаз, который сверкает на вашем пальце и который я заметил вчера.
— Этот алмаз! — вскричал д′Артаньян, поспешно ощупывая кольцо.
— И так как у меня были когда-то свои алмазы и я знаю в них толк, то я оценил его в тысячу пистолей.
— Надеюсь, — мрачно сказал д′Артаньян, полумёртвый от страха, — что вы ни словом не упомянули о моём алмазе?
— Напротив, любезный друг. Поймите, этот алмаз был теперь нашим единственным источником надежды, я мог отыграть на него нашу упряжь, лошадей и, сверх того, выиграть деньги на дорогу...
— Атос, я трепещу! — вскричал д′Артаньян.
— Итак, я сказал моему партнёру о вашем алмазе. Оказалось, что он тоже обратил на него внимание. В самом деле, мой милый, какого чёрта! Вы носите на пальце звезду с неба и хотите, чтобы никто её не заметил! Это невозможно!
— Кончайте, милый друг, кончайте, — сказал д′Артаньян. — Даю слово, ваше хладнокровие убийственно!
— Итак, мы разделили этот алмаз на десять ставок, по сто пистолей каждая.
— Ах, вот что! Вам угодно шутить и испытывать меня? — сказал д′Артаньян, которого гнев уже схватил за волосы, как Минерва Ахилла в "Илиаде".
— Нет, я не шучу, чёрт возьми! Хотел бы я посмотреть, что бы сделали вы на моём месте! Я две недели не видел человеческого лица и совсем одичал, беседуя с бутылками.
— Это ещё не причина, чтобы играть на мой алмаз, — возразил д′Артаньян, судорожно сжимая руку.
— Выслушайте же конец. Десять ставок по сто пистолей каждая, за десять ходов, без права на отыгрыш. На тринадцатом ходу я проиграл всё. На тринадцатом ударе — число тринадцать всегда было для меня роковым. Как раз тринадцатого июля...
— К чёрту! — крикнул д′Артаньян, вставая из-за стола. Сегодняшняя история заставила его забыть о вчерашней.
из историко - приключенческого романа Александра Дюма - отца - «Три мушкетёра»
(кадр из фильма «Д’Артаньян и три мушкетёра» 1979 )
