# Ну что ты спишь ? Проснись, проснись охрана ( © )
В палисаднике неновом
За штакетником косым
Утро брызнуло лиловым
В тонком бисере росы.
Сквозь занозистые планки
И вчерашние дожди
Полыхнуло спозаранку—
Обожжёт, не подходи.
Ткнёшь лицо в заветный запах,
Как в знакомое плечо,—
И зарёй поманит завтра,
И разлука – нипочём.
И — гори... Сирень, как пепел,
Как предутренний дымок.
И сорвётся с ржавых петель
Расколдованный замок.
Далеко блеснёт дорога –
Лак лиловый в колеях...
Полыхай, сирень — подмога,
Радость тихая моя!
Сиреневое утро
Автор: Виталий Волков
( Фрагмент )
Поворочался я под армяком, — тоска, сердце стучит, и вышел, будто по своему делу, из избы на волю.
Ночь светлая; у конюшни в траве лежат парни.
Один поднялся и побрёл, бегом побежал, гляжу — за деревьями девичья рубашка белеется, он — туда, и сели в траву.
А мне-то что же делать? Подошёл к парням, они спрашивают:
— Что, москаль, не спишь, или блохи заели? — и смеются.
Потоптался около них, побрёл к воротам; на лавке сидит казак и с ним жёнка, та, что нам ужинать собирала.
Обернулись ко мне — зубы скалят.
Обошёл кругом весь двор, — где что зашуршит — так и вздрагиваю, дрожь пробирает.
Что за напасть!
Дошёл я до церкви, сел на паперти на каменных ступенях и гляжу.
Месяц высоко стоит над садом.
Все кущи в росе, все кущи тёмные, пышные. На высоких тополях листы блестят.
И тихо, так тихо — слышно, как на реке Семи ухают лягушки.
И во мне, — в душе ли, или, прямо говоря, вот здесь, где дыхание, — музыка началась.
Будто слышу я — пение множества голосов и слышу колокольный голос, весёлый и частый, и хор то покрывает его, то отходит.
Слушаю, и сладко мне, и слёзы душат.
И будто пение слышу я из храма.
Обернулся — на двери висит большой замок.
А что, если это ангелы, как Никанор мне сказывал, заутреню служат?
И так мне стало страшно, — сполз с паперти и побежал по саду.
А сирень мокрыми кистями — хлысть, хлысть по лицу!
Опамятовался только около дома.
Стою, трясусь, смешно мне, и боязно оглянуться, и от радости зубы стучат.
Раздвинул кусты, а за ними — окошко и в нём сидит женщина и смотрит на меня, в лунном свету, вся белая, только брови тёмны, да глаза — как две тени.
Узнал её — Кочубеева дочь, Матрёна. Она спрашивает тихим голосом:
— Кто это? Я молчу.
— Подойди ближе. Я пододвинулся.
— Хорошо ты давеча пел, монашек, наградила бы я тебя, да нечем; сама, как пленная, у батюшки живу.
Лицо у неё строгое, брови тёмные, монашеские, а губы как у дитя.
И всё её точно прядка волос щекочет — проводит пальцами по щеке.
— Ты зачем к нам в сад забрался? — она говорит. — Вот пожалуюсь батюшке — запорют тебя казаки плетями.
И сама усмехается.
Я гляжу на её красоту, и в дыхании моём всё затихло: как ночь стало.
— Как тебя зовут? — она спрашивает.
— Трефилием.
— А в миру как звали?
— Тишкой.
— А не грех тебе по ночам с девками разговаривать? Ведь девка такого наскажет, — потом на коленках не замолишь.
И опять засмеялась...
— из рассказа Алексея Николаевича Толстого - «Наваждение»
