Модернист за пятьдесят в теории малых дел

Когда- то в Испании люди решили не писать в своих подъездах...

Это было не так давно.

Страна блистает чистотой и уютом и это самая бедная страна ЕС.

А давайте не будем писать в подъездах, посадим перед домом деревья.

Покрасим в разный цвет наши жуткие рамы в подъездах.

И постараемся выбить их наших Жэков деньги на детские площадки.

Ведь жизнь одна!
                                                                                                                             Теория малых дел (отрывок )
                                                                                                                                 Автор: Калинка - Малинка

Великолепный век. Хюррем договаривается с Сюмбюлем-агой на счёт уроков

Часть 1. Глава VII ( Фрагмент )

Захару было за пятьдесят лет.

Он был уже не прямой потомок тех русских Калебов, [Калеб – герой романа английского писателя Уильяма Годвина (1756 – 1836) «Калеб Вильямс» – слуга, поклоняющийся своему господину.] рыцарей лакейской, без страха и упрёка,

исполненных преданности к господам до самозабвения, которые отличались всеми добродетелями и не имели никаких пороков.

Этот рыцарь был и со страхом и с упрёком.

Он принадлежал двум эпохам, и обе положили на него печать свою.

От одной перешла к нему по наследству безграничная преданность к дому Обломовых, а от другой, позднейшей, утончённость и развращение нравов.

Страстно преданный барину, он, однако ж, редкий день в чем - нибудь не солжёт ему.

Слуга старого времени удерживал, бывало, барина от расточительности и невоздержания, а Захар сам любил выпить с приятелями на барский счёт; прежний слуга был целомудрен, как евнух, а этот всё бегал к куме подозрительного свойства.

Тот крепче всякого сундука сбережёт барские деньги, а Захар норовит усчитать у барина при какой - нибудь издержке гривенник и непременно присвоит себе лежащую на столе медную гривну или пятак.

Точно так же, если Илья Ильич забудет потребовать сдачи от Захара, она уже к нему обратно никогда не поступит.

Важнее сумм он не крал, может быть потому, что потребности свои измерял гривнами и гривенниками или боялся быть замеченным, но, во всяком случае, не от избытка честности.

Старинный Калеб умрёт скорее, как отлично выдрессированная охотничья собака, над съестным, которое ему поручат, нежели тронет; а этот так и выглядывает, как бы съесть и выпить и то, чего не поручают;

тот заботился только о том, чтоб барин кушал больше, и тосковал, когда он не кушает; а этот тоскует, когда барин съедает дотла всё, что ни положит на тарелку.

Сверх того, Захар и сплетник.

В кухне, в лавочке, на сходках у ворот он каждый день жалуется, что житья нет, что этакого дурного барина ещё и не слыхано: и капризен-то он, и скуп, и сердит, и что не угодишь ему ни в чём, что, словом, лучше умереть, чем жить у него.

Это Захар делал не из злости и не из желания повредить барину, а так, по привычке, доставшейся ему по наследству от деда его и отца — обругать барина при всяком удобном случае.

Он иногда, от скуки, от недостатка материала для разговора или чтоб внушить более интереса слушающей его публике, вдруг распускал про барина какую - нибудь небывальщину.

— Мой-то повадился вон все к той вдове ходить, — хрипел он тихо, по доверенности, — вчера писал записку к ней.

Или объявит, что барин его такой картежник и пьяница, какого свет не производил; что все ночи напролёт до утра бьётся в карты и пьёт горькую.

А ничего не бывало: Илья Ильич ко вдове не ходит, по ночам мирно почивает, карт в руки не берёт.

Захар неопрятен.

Он бреется редко; и хотя моет руки и лицо, но, кажется, больше делает вид, что моет; да и никаким мылом не отмоешь.

Когда он бывает в бане, то руки у него из чёрных сделаются только часа на два красными, а потом опять чёрными.

Он очень неловок: станет ли отворять ворота или двери, отворяет одну половинку, другая затворяется, побежит к той, эта затворяется.

Сразу он никогда не подымает с пола платка или другой какой - нибудь вещи, а нагнётся всегда раза три, как будто ловит её, и уж разве в четвёртый поднимет, и то ещё иногда уронит опять.

Если он несёт чрез комнату кучу посуды или других вещей, то с первого же шага верхние вещи начинают дезертировать на пол.

Сначала полетит одна; он вдруг сделает позднее и бесполезное движение, чтоб помешать ей упасть, и уронит ещё две.

Он глядит, разиня рот от удивления, на падающие вещи, а не на те, которые остаются на руках, и оттого держит поднос косо, а вещи продолжают падать,

— и так иногда он принесёт на другой конец комнаты одну рюмку или тарелку, а иногда с бранью и проклятиями бросит сам и последнее, что осталось в руках.

Проходя по комнате, он заденет то ногой, то боком за стол, за стул, не всегда попадает прямо в отворённую половину двери, а ударится плечом о другую, и обругает при этом обе половинки, или хозяина дома, или плотника, который их делал.

                                                                                                                            — из романа Ивана Александровича Гончарова - «Обломов»

( кадр из телесериала  «Великолепный век» 2011 - 2014 )

Утром о вечере

Падают яблоки сочные, спелые
с веток нагнувшихся гулко в траву.
Ночью, когда тишина предрассветная,
слышу их стук и заснуть не могу.

Приоткрываю окно, и прохладою
ночь вдруг врывается в спящий мой дом.
Слушаю – изредка яблоки падают.

Запах душистый, навей же мне сон…

Звёзды такие – аж дух замирает мой!
Я зачарованно в небо смотрю.
Господи, тихо как!
                Так вот бывает ли?
Сам я не верю, но очень люблю
этот покой, предрассветное снадобье…
Лишь иногда нарушается он –
с веток уставших вновь яблоки падают.

Я будто чувствую их тихий стон…

                                                                             Падают яблоки
                                                                   Автор: Вячеслав Дорошин 2

Она явно не вписывалась в короткий ряд торговок импровизированного рыночка, что по будним дням образовывался в самом центре небольшого провинциального городка.

Ни по ассортименту предлагаемых для продажи продуктов, ни по своему виду...

Это была сухонькая, согбённая жизнью старушка с выцветшими глазами.

На вид ей было лет восемьдесят или даже больше.

В отличие от других, она всегда на чём-то сидела, но на чём именно - понять было трудно.

Видимо, у неё были какие-то проблемы с ногами.

Но как бы там ни было, а она не приносила с собой ни табуретки, ни, тем более, стула.

Весь её немудрёный товар умещался на газетке, расстеленной на асфальте.

Было лето, и потому она предлагала покупателям самые обычные, заурядные мелкие яблоки, груши или сливы.

Весов у неё не было, и потому весь её ассортимент продавался на кучки.

Любопытно, но с ней никто не торговался, ибо назначенные ей цены были бросовыми - сущие копейки.

Дешевле - только даром.

Почему та старушка едва не каждый божий день предлагала свой немудрёный товар, неизвестно.

Скорее всего, у неё была маленькая пенсия, которой не хватало на жизнь.

Судя по всему, ни детей, ни внуков у неё не было. Мужа - тем более.

Может быть, он когда-то и был, то она его давно пережила.

Если покупатель оказывался первым, то старушка как бы благословляла свой товар, водя над ним полученной мелкой купюрой - чтоб всё продать.

Всё и продавала, чтобы на следующий день вновь раскладывать на газетке кучки своего немудрёного товара.

Она, как умела, доживала свой век.

И судя по её согбённой фигуре и натруженным, морщинистым рукам, доля ей выпала не из лёгких.

Бог ведает, хватало ей вырученных денег хотя бы на молоко или кусочек сыра, но почти каждое утро её можно было видеть в ряду более молодых и благополучных торговок.

Для кого-то жизнь заканчивалась, для кого-то продолжалась…

                                                                                                                                                               На закате жизни. Зарисовка из жизни
                                                                                                                                                                        Автор: Виктор Аннинский

Солнце над вересковой пустошью ( © )

Зеленеют берёзы в болотном мху,
Золотым пламенеет дрок (*),
Заливаются жаворонки вверху,
Гомонит глухариный ток.

Здесь по тёмным, пятнистым, пушистым мхам
Не устанут бродить глаза.
Вереск в чём-то подобен морским волнам,
А над ним, над ним -- бирюза.

В бирюзе как пушинка легко плывёт
Тучка белая в дальний край;
Моё сердце возносится в небосвод
С тихой песнею, будто в рай.

Эта песня настолько тиха, нежна,
Что её не уловит слух,
Словно лёгкая тучка плывёт она,
Словно в утреннем ветре пух.

                                                            По мотивам ст. Германа Лёнса (1866 - 1914) Вересковая пустошь
                                                                                                             Автор: Левдо
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Золотым пламенеет дрок - Дрок (лат. Genista) — род растений семейства Бобовые (Fabaceae). Представлен низкорослыми кустарниками, полукустарниками и реже — лианами.
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Глава 2 ( Фрагмент )

Том прибрал в своей каморке – в отчаянной попытке стереть все следы гостей, а заодно и память о них, – и понял, что не может привести в порядок свой мятущийся ум.

Он будто осиротел, лишённый прежнего счастья.

Да и было ли то подлинное счастье или всего лишь видимость?

Нет, счастье-то было настоящее, и обещало продлиться долго, но вот, по непонятной прихоти судьбы, его похитили.

Том надел тёплое пальто, затянул пояс, почти со злостью надвинул кепку, открыл скрипучую дверь, смерив красавец - рододендрон (*) обвиняющим взглядом

– мол, с чего у тебя такой довольный вид? – и, выйдя за ворота, свернул налево и зашагал в гору.

Без этой парочки ему было одиноко. И верно, он одинок.

Порывы ветра пронзали, словно клинки, срывали кепку, трепали волосы, пробирали до самого сердца.

Шторм ещё не стих – в соседнем саду скрипел ясень, жалобно вскрикивали чайки.

В вышине плыли мрачной чередой в сторону Англии тёмные облака.

Зарядил холодный дождь – ещё не хватало, подумал Том, ещё не хватало, – и вскоре стал бесцеремонно, без спросу затекать за воротник и намочил ему загривок – лишь малость, но достаточно, чтобы вселить в него смертельный страх перед пневмонией.

Но когда он одолел полпути до парка, что лежал на вершине холма, вдруг показалось долгожданное солнце, несмелое, без капли тепла, лишь с отсветом робкой надежды.

Том вспомнил те редкие летние дни, когда солнце жарило, словно печка, когда и равнины и низины пылали дивным, неистовым жаром.

Но до лета ещё далеко.

А там можно будет, миновав Диллонз - парк, скинуть потихоньку свои стариковские одёжки, натянуть под хлопающим на ветру полотенцем “новые” плавки и броситься в пучину

– плавал он с удовольствием, но далеко не заплывал, опасаясь коварных течений.

Ох уж эти плавки!

Прошлым летом, в июне, не прожив и недели на новом месте, он отправился пешком в центр посёлка Долки по двум делам.

Первое – подстричься; Том надеялся, что стрижка придаст ему летний вид, и жестоко ошибся.

Парикмахер, паренёк от силы лет семнадцати, зловеще предложил “малька штрихануть”, и ничего хорошего это не предвещало.

Когда паренёк закончил орудовать электрической машинкой для стрижки – так, словно имел дело с овцой, – Том испугался, увидев результат.

Обычно он не придавал значения своей внешности, но сейчас он явно выглядел просто ужасно.

Скулы куда-то пропали, а лицо смахивало на непропечённую буханку, в которой грязным ножом проковыряли дыры.

Он постригся будто во искупление грехов.

Пойду бродить по Ирландии, вернусь, когда обрасту, подумал он.

Ни перед кем нельзя предстать в таком виде.

Но, вспомнив, что всё равно ни с кем не видится, он же на пенсии – он мигом исцелился от душевной раны.

Затем, зайдя в мрачную галантерею, он спросил у грузной продавщицы, можно ли купить плавки.

Та смерила его взглядом и, как видно, из-за стриженой головы приняла его за отброс общества, за бездомного, завшивленного – воистину, пенсия для него основа самоуважения, – и сказала, что есть одни, подержанные – “хотите посмотреть?”

Она шла ему навстречу, проявляла любезность, готовность помочь.

Он не нашёл слов, чтобы донести до неё правду, да и постеснялся, и взял у неё плавки – жёлтые, странного оттенка, такой не встретишь даже у Писсарро (**).

Растянул их двумя руками, перекрутил раз - другой, словно сделался вдруг знатоком плавок и тканей – и кивнул в знак одобрения.

Выложив два фунта, смущённо наблюдал, как плавки заворачивают в непрозрачную бумагу, словно бутылку виски, которую предстоит нести по улице.

И выбрался на свет, будто из темницы, и побрёл домой, слегка униженный, но в то же время счастливый.

Стрижка овец.

Он вновь представил, как Брат из Типперэри, крепко зажав между ног очередную вырывающуюся овцу, щёлкает ножницами, проводя вдоль её боков, и холодная грязная шерсть слезает длинными полосами, будто из неё уже навязали шарфиков.

Словно апельсиновая кожура.

Так он работал с утра до вечера, а ребята с визгом и гиканьем сгоняли к нему овец из нового хлева, и лицо и руки Брата из Типперэри лоснились от пота, и каждый час ему приносили чай в походном котелке, чтобы утолить его лютую жажду.

Том вспомнил, как стоял рядом на закате, и солнце, словно тлеющий уголь, подсвечивало вересковую пустошь до самого горизонта, и ребята лежали на земле подле огромной горы шерсти, а Брат из Типперэри торжествующе посмеивался.

Нынешний солнечный свет был лишь робким отголоском летнего, но он нёс радость, утешение, добрую весть.

Том усмехался про себя, довольный – хватит с него и лёгкого прикосновения солнца.

Время плавок ещё не пришло, но оно всё ближе, ближе.

                                                              — из романа современного ирландского писателя Себастьяна Барри - «Время старого бога»
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) смерив красавец - рододендрон  обвиняющим взглядом - «Красавец - рододендрон» — это декоративный кустарник из семейства Вересковые (Ericaceae), известный пышным и ярким цветением. Его часто называют «королём красивоцветущих кустарников» благодаря разнообразию форм, размеров и окрасок цветков.

(**) плавки – жёлтые, странного оттенка, такой не встретишь даже у Писсарро - Камиль Писсарро (полное имя — Жакоб Абраам Камиль Писсарро; 10 июля 1830 — 13 ноября 1903) — французский художник и график, один из ключевых представителей импрессионизма и неоимпрессионизма.

Ирис на лёгких руках

Туман увлажнил крылья мои,
Ветер торопит не медлить вдали.
Берег, мой берег,
Вчера мы расстались,
Ныне я снова у кромки земли.
Завтра же — сызнова мы с тобой
Встретимся на широте на другой.

В буре на море один маяк
Вместе сведёт нас с тобою.
В буре на море другой маяк
Нас разведёт в час иной.

Мы не боимся края небес,
Время летит стрелою.
Вновь я ложусь на курс к тебе,
Всею душою с тобою.

                                                          ДВУХМАЧТОВАЯ ЛОДКА
                                      Автор:  ШУ ТИН (псевдоним Гун Пэй - юй)

?? Влюбилась в Жестокого Императора? Клип к дораме ❇️ Женщина Императора ❇️ The King's Woman ??

Лесная речка

Я купаюсь в лесной реке и боюсь наяд, что живут в тёмной воде.
Зову их.

А чтобы привлечь — вплетаю в затылок ирисы, чёрные, как мои волосы, чёрные ирисы с жёлтыми нитями гвоздик.
Из длинных плавучих трав я мастерю зелёный пояс и, чтобы видеть его, сжимаю груди, слегка склонив голову.

И я взываю: «Наяды! Наяды! поиграйте со мной, будьте добры!».
Но наяды прозрачны, и, быть может, сама не зная, я ласкаю их лёгкие руки.

Замужество подруги

Наши матери отяжелели одновременно.
А в этот вечер она выходит замуж.

Мелисса, моя самая дорогая подруга.
Розы ещё лежат на дороге, факелы продолжают пылать.

А я возвращаюсь с мамой тем же путём и мечтаю.
Итак, я стану такой же, как она сегодня. Я тоже — взрослая девушка?

Этот кортеж, эти флейты, эта свадебная песнь и цветущая колесница жениха, весь этот хоровод в иной вечер закружится вкруг меня среди оливковых ветвей.
Как и Мелисса в этот час, я обнажусь перед мужчиной, я познаю ночь любви, а потом младенцы будут насыщаться из моих вздыбленных грудей.

Признание

Назавтра я пришла к ней, и мы покраснели, увидев друг друга.
Она пригласила меня войти в свою комнату, чтобы побыть наедине.

Мне нужно было столько ей сказать! Увидев её, я всё позабыла.
Я не решалась даже броситься к ней на шею и смотрела на её верхний пояс…

И мне было удивительно: ничто в лице её не изменилось, она по-прежнему моя подруга.
Конечно, со вчерашнего дня она познала вещи, что вселяют робость в меня.

Внезапно сажусь к ней на колени, обнимаю её и шепчу на ухо быстро, тревожно.
Тогда она прижимает щёку к моей и всё мне рассказывает…

Песня

— Тень дерев, где она, скажи мне, где моя возлюбленная?
— Она спустилась на равнину.

— Равнина, куда ушла моя возлюбленная?
— Она пошла к реке.

— Прекрасная река, скажи мне, видела ли ты её проходящей, не возле тебя ли она?
— Она предпочла мне дорогу.

— Дорога, видишь ли ты ещё её?
— Она покинула меня ради пути.

— О белый путь, путь в город, скажи мне: куда увёл ты её?
— На золотую улицу, что ведёт в город Сарды.

— О улица света, касалась ли ты босых её ног?
— Она вошла в царский дворец.

— О дворец, великолепие земли, верни мне её!
— Посмотри: у неё на грудях — ожерелья, а в волосах — кисти цветов; сто жемчужин — вдоль голеней, две руки — вкруг её стана.

-- из литературного сборника мистификации (античной эротической поэзии) французского поэта Пьера Луиса - «Песни Билитис»