За папочку с мамочкой

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!

Осторожные зрители молча кутались в шубы,
И какая-то женщина с искажённым лицом
Целовала покойника в посиневшие губы
И швырнула в священника обручальным кольцом.

Закидали их ёлками, замесили их грязью
И пошли по домам – под шумок толковать,
Что пора положить бы уж конец безобразью,
Что и так уже скоро, мол, мы начнём голодать.

И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги – это только ступени
В бесконечные пропасти – к недоступной Весне!

                                                                                               Муз. комп. То, что я должен сказать...
                                                                                      Автор слов: Александр Николаевич Вертинский

Песня Юнкеров Николаевского Кавалерийского Училища ( Песня в исполнении Сергея М (1)

Часть III. Глава XXVII. Топография (Фрагмент)

— На молитву! Шапки долой! — командуют фельдфебеля.

Четыреста молодых глоток поют «Отче наш».

Какая большая и сдержанная сила в их голосах.

Какое здоровье и вера в себя и в судьбу.

Вспоминается Александрову тот бледный, изношенный студент, который девятого сентября, во время студенческого бунта, так злобно кричал из-за железной ограды университета на проходивших мимо юнкеров:

— Сволочь! Рабы! Профессиональные убийцы, пушечное мясо! Душители свободы! Позор вам! Позор!

«Нет, не прав был этот студентишко, — думает сейчас Александров, допевая последние слова молитвы господней.

— Он или глуп, или раздражён обидой, или болен, или несчастен, или просто науськан чьей-то злобной и лживой волей.

А вот настанет война, и я с готовностью пойду защищать от неприятеля: и этого студента, и его жену с малыми детьми, и престарелых его папочку с мамочкой.

Умереть за отечество.

Какие великие, простые и трогательные слова!

А смерть?

Что же такое смерть, как не одно из превращений этой бесконечно непонимаемой нами силы, которая вся состоит из радости.

И умереть ведь тоже будет такой радостью, как сладко без снов заснуть после трудового дня».

После молитвы юнкера расходятся. Вечер темнеет.

На небо выкатился блестящий, как осколок зеркала, серп молодого месяца.

Выкатился и потащил на невидимом буксире звёздочку.

В бараках первого (младшего) курса ещё слышатся разговоры, смех, согласное пение.

Но господа офицеры (старший курс) истомились за день.

Руки и ноги у них точно изломаны.

Александров с трудом снимает левый сапог, но правый, полуснятый, так и остаётся на ноге, когда усталый юнкер сразу погружается в глубокий сон без сновидений, в это подобие неизбежной и всё - таки радостной смерти.

                                                                                                                                        — из романа Александра Куприна - «Юнкера»

( кадр из фильма «Сибирский цирюльник» 1998 )

Вплавь под этим небом ( © )

Человек недоволен Судьбой
И стремиться её изменить
Человек недоволен и той
С кем живёт, с кем Судьба ему быть

Он решил дверь открыть в новый Рай
Где молочные реки текут
Где другая любовь, счастья край
Где хлеба хлебосольно пекут

И открыв дверь в мечту, в другой мир
Свято веря в свой самообман
Человек встретил лишь "чумный пир"
С пеплом счастья и серый туман

Пожалев, что не тот выбрал путь
Что оставил любовь за спиной
Человек захотел всё вернуть
Не желая дороги иной

Но готов и подписан себе
Приговор той, что предал в пути
"Ты ушёл, не поверив Судьбе
Превратив всё в руины. Прости".

                                                                          Человек и Судьба
                                                       Автор: Светлана Владимировна Рожкова

Глава. Новые раздумья, новые заботы ( Фрагмент )

Стояла поздняя осень.

Как-то вечером Алёшка возвращался из училища. Он знал, что дома никого нет.

Дядя Иван вот уже который вечер сидит в кладовой запчастей, — принял на себя ещё одну должность; а Колька — в Речном.

В эти дни Алёшка даже завидовал Кольке.

Вот поступил в речную школу, не мечется в поисках чего-то неизвестного, пришвартовался к своему делу.

По этому случаю Алёшка даже написал бабушке письмо.

Хотя в речной школе он не бывал, — и кого она готовит ясно себе не представлял, — пусть бабка порадуется, — её внук будет капитаном парохода.

Правда, не все выходят в капитаны.

Но всё равно, если не капитаном, то лоцманом; если не лоцманом, то боцманом и уж, во всяком случае, мотористом.

А это значит всё равно, что трактористом.

Пусть бабушка не беспокоится, — всё идёт как надо, и он, Алёшка, в самом скором времени выйдет в люди и будет получать не меньше, чем полтысячи.

Однако Алёшка рано успокоился за друга.

В этом он убедился в тот же вечер, когда они встретились у калитки.

— Капитану речного плавания! — приветствовал Алешка.
— Да ну её эту школу! — устало отмахнулся Колька.
— Сам же хотел поступить…
— Набрехали: интересно, можно стать капитаном… А ничего интересного нет! Встретил я ребят с Волхова. Всё на воде да на воде. А зимой в затоне. Всё на ветру да на ветру. И смеются: «Парле франсе?» Отдай концы!
— А ты не слушай их. Мало ли кто чего скажет!
— Видно, верно надо отдавать концы.

Они вошли в дом и зажгли свет в своей маленькой комнатушке.

Алёшка присел на кровать и некоторое время молча разглядывал Кольку.

Было жалко Лопату /  Колька Лопатин прим. ОЛЛЛИ /, — опять заладил своё. И в то же время хотелось сказать ему что - нибудь обидное.

Прогонит его дядя Иван и правильно сделает.

Всё же чувство жалости взяло вверх, и Алешка сказал душевно, стараясь, чтобы Колька понял его:

— Ты смотри, наотмашь не руби. Уйти из школы за день можно, а назад только через год примут. Да и прежде чем уходить, надо же знать, — куда уходить? Ты что, жалеешь, что на золотоискателя не приняли?

— Нет.
— А что же ты хочешь?
— Не знаю, — выкрикнул Колька, — сам не знаю!
— Кручёный ты, Колька.

Лопатин горько усмехнулся:

— Ну да, кручёный! Вот так и хочется бросить всё, лечь в лодку и куда - нибудь плыть. Лежи на дне, смотри в небо и плыви!
— Так и перевернуться недолго, — деловито решил Алёшка. — На бревно наедешь — и кувырк.
— Кувырк, говоришь? — переспросил Колька и подсел к Алёшке. — Давай вместе уедем. Ну что тебе дался твой трактор? Учишься, учишься, а тебя раз — и за шкирку.

Алёшка снисходительно взглянул на Кольку.

— Меня выгонят?
— Долго ли? Пронюхают и выгонят.

Алёшка рассмеялся.

— Да мне сам Сергей Антонович сказал, чтобы я в комсомол шёл.
— В комсомол? — спросил Лопатин, словно не веря.
— Человеком надо быть, — наставительно произнес Алёшка.
— И ты не отказался?
— Завтра заявление подам…
— Заявление? — Колька вскочил с кровати, потрясая своими длинными руками.   

Алёшка ещё никогда не видел его таким злым. — Теперь обязательно надо сматываться. И тебе и мне.

И тут только Алёшка сообразил, чего так испугался Лопатин.

Кто же вступает в комсомол под чужой фамилией?

А разве нельзя быть хорошим комсомольцем и под чужой фамилией? Нет, тогда уже никаких оправданий ему не будет…

— Надо уходить, — уже спокойнее сказал Колька, снова присаживаясь рядом с Алешкой. — Вместе легче будет. Уедем в какой - нибудь город, где нет никаких директоровых дочек и дядей Иванов, и устроимся там.

Алёшка молчал.

Так что же получается, бросить училище, уехать в какой-то неведомый город, неизвестно зачем и для чего?

Хотел стать настоящим человеком, а станет бродягой.

                                                                                    — из повести Михаила Ильича Жестева - «Приключения маленького тракториста»

Большое движение жизни ( © )

Завалился на него
забор
от набега ветерка
шального…
И вот с этих
самых горьких пор
надо навещать
его, больного…

Увезли соседи
на санях
среди лета
по шёлковой травке…
По пути - и
бабу на сносях,
прихватили;
всё стонала
при отправке.

Вот такая суета
- вся жизнь.
Пахотой тяжёлой,
загнанная в угол…
Эх, родная,
ты уж - до конца
держись!
Без тебя не обойтись
твому супругу…

                                           Вся жизнь на лице (отрывок)
                                               Автор: Софья Хрусталёва

Наконец он нашёл калошу и сунул ногу в её настылое нутро.

Его удивило, почему никто не выходит из машины.

Маленькая, низкая, будто затаившаяся, глядела она на Болотова слеповатыми щёлочками подфарников.

Когда Болотов приблизился, машина осветилась изнутри, послышался смех, и за лобовым стеклом возникло неожиданное и оттого особенно милое лицо Олежки.

Там был ещё кто-то, но Болотов видел лишь это лицо с пятнистым юношеским румянцем, с огромными нежными и весёлыми глазами.

И тогда он выпятил брюхо, засунул большие пальцы под наборный ремешок и тонким бабьим голосом пропел:

— Твоя моя бах - бах приехала делать?

Снова послышался смех, радостный, лёгкий, беззаботный Олежкин смех.

Болотов многие годы промышлял охотой на сайгаков в астраханских степях и там научился тонкости степного разговора.

Олежка, и вообще-то смешливый, заходился восторгом, когда Болотов начинал ломать язык «под степняка».

Всё ещё смеясь, Олежка вылез из машины. Они обнялись и поцеловались.

— Как отец? — спросил Болотов.
— Инвалид всесоюзного значения!

— Олежка опять засмеялся, а у Болотова похолодело в лопатках.

— Правда, что ль?
— Так он совсем ног лишился, а сейчас уж и с постели не встаёт.

Болотов знал о тяжёлой болезни Олежкиного отца, но был уверен, что Иван Шаронов осилит болезнь, как осиливал все трудности и невзгоды своей большой, сложной жизни.

Когда минувшей весной московские охотники принесли известие, что Шаронову не выкарабкаться, Болотов лишь высокомерно усмехнулся.

Он не верил, будто есть на свете что-то неподвластное воле Шаронова, который и при Сталине позволял себе роскошь иметь характер.

— А как он? — тихо спросил Болотов.
— Старик? Молодцом!.. Шлёт приветы.

Спутники Олежки вышли из машины: высокая девушка с копной странно мерцающих тёмных волос и очкарик Олежкиных лет, но такой серьёзный, сосредоточенный, умственный, что Болотов слегка оробел.

— Знакомьтесь, — сказал Олежка. — Здешний командир и бог охоты Николай Петрович Болотов… Это Вадя Зеленцов, наш самый вумный теоретик… А это…

— Олежка повернулся к девушке и засмеялся своим лёгким, счастливым смехом. — Наденька, моя жена.

— Ты женился? — вскричал Болотов. — Вот разодолжил! Поздравляю, поздравляю!..

— Он обеими ручищами встряхнул Олежкину руку и как-то невольно посунулся к Наде.

Он и сам не знал, хотел ли он поцеловать Олежкину жену, или просто коснуться её драгоценно мерцающей головы, или оставить своё безотчётное движение незавершённым, но она испуганно шарахнулась от него.

Олежка расхохотался:

— Ну чего ты?.. Он не кусается.
— Это я только снаружи так страшен.

Болотов не обиделся, но огорчился.

Жизнь оставила приметные следы на его большом, от веку загорелом лице.

В гражданскую он переболел оспой, изрябившей ему нос и щеки; за плохо сросшейся верхней губой сверкал стальной ряд, зубы ему выбили прикладом в рукопашном бою под Ельней, от левой, будто сломанной брови через висок на челюсть змеился белый сборчатый шрам, след медвежьей лапы.

Это были знаки войны и охоты, ничего отталкивающего не было в сильном мужском лице Болотова.

Обычно ему и самому так казалось, а сейчас он подумал: «Видно, к старости я становлюсь страхолюден».

Но даже это печальное заключение не могло омрачить его доброй умилённости.

— Отец, поди, не нарадуется? — сказал он Олежке.

Тот смеющимися глазами поглядел на жену, потом на приятеля.

— Как вы думаете, сильно счастлив мой пахан, что у нас с Надей так здорово получилось?
— Ну, хватит! — с лёгкой досадой сказала Надя.

Приятель поправил очки и деловито - язвительно спросил:

— Может быть, начнём выгружаться, Олег Иваныч?

Они потратили на выгрузку и устройство больше времени, чем требовалось, из-за услужливой бестолочи Болотова.

Он хватал вещи приезжих, тащил на террасу главного корпуса, но, сообразив, что большое помещение не протопить, волок к подсобному корпусу;

по пути решал, что молодожёнам удобнее всего будет у него, снова менял направление, а после решительного сопротивления Олежки опять сворачивал к маленькому, наособь стоящему коттеджу.

За комической смятенностью Болотова скрывалось высокое волнение.

Безнадёжная болезнь старика Шаронова и Олежкина женитьба соединились для него в единый клуб, словно так, и только так должно быть по справедливому и большому движению жизни.

Иван Шаронов уходил, но он сумел о дотянуть до Олежкиной зрелости, теперь он знал, та что оставляет не зелёного юнца, а мужа, и не прекратится в мире хорошая шароновская кровь…

                                                                                                                          -- из расскааз Юрия Марковича Нагибина - «Олежка женился»

Всё .. да по санаториям

Кто-то руку набивает, кто-то – шишки.
Этот делает капканы, тот – скворечники.
Кто-то высоты боится, кто-то – мышки.
Тот – к святым причислен будет, этот – к грешникам.

В дурака играют с нами наши судьбы,
Всякий раз на плечи нам погоны вешают.
С барабанной дробью праздничные трубы
По законам судьбоносным перемешивают.

Не водители мы судеб, – пассажиры.
Не хозяева судьбы, не повелители.
Поговорку «не до жиру – быть бы живу»
На свою судьбу примерить не хотите ли?

Вот и «Витязь на распутье» усомнился,
Не на шутку о судьбе своей задумался.
Слава Богу, что читать хоть научился.
Вдруг судьбину объегорить и получится.

                                                                                        Разные судьбы
                                                                  Автор: Токарев Геннадий Николаевич

3 ( Фрагмент )

Нонна Павловна обняла сестру и тоже заплакала.

— Ну вот, — повторил Овчинников, поглядев на сестёр, вынул чемодан из брички, поставил его на крыльцо и, ничего больше не сказав, уехал.
— Ему на работу надо, — как бы извинилась за мужа Даша, вытирая слёзы коричневой рукой.

А Нонна Павловна вытянула из-за выреза на груди маленький, с кружевами, носовой платочек и, приложив его сперва к своим глазам, стала вытирать глаза сестры.

Потом они вошли в дом, пахнущий свежеоструганным деревом, недавно вымытыми полами и нагретой известью, золой и глиной от протопленной русской печи.

И хотя дома этого раньше не было, на Нонну Павловну вдруг от всех его стен пахнуло таким родным, давно знакомым духом, что слёзы снова выкатились из глаз и повисли на её красивых ресницах.

— Даша, милая, — проговорила она потрясённо, — да это что же с тобой?
— Что со мной, что со мной? — скороговоркой, будто испугавшись, спросила Даша.

— Да ты какая-то, я не понимаю, старенькая, что ли, сделалась. А ведь ты моложе меня...
— Моложе, моложе, — подтвердила Даша. — На три года почти что моложе. Но вот видишь, ребятишки, заботы. .. А ты-то, Настенька, какая ещё красавица! Любоваться только можно...

Нонна Павловна искоса взглянула на себя в большое зеркало, вделанное в дверцу платяного шкафа, и, поправив волосы мизинцем, спросила:

— Живёте-то вы как?
— Живём ничего. — Даша стала накрывать стол скатертью. — Можно даже сказать, неплохо сейчас живём. Лучше живём, чем раньше. Чуток лучше.
— С мужем-то у тебя всё хорошо?

Нонна Павловна спросила это, как обыкновенно спрашивают не только сёстры, но и просто подруги.

В вопросе этом не было ничего удивительного.

Но Даша вдруг насторожилась и, держа тарелку на весу, спросила:

— Это в каком же смысле?
— Ну, не обижает он тебя?

— А зачем же ему меня обижать? Я тоже работаю...
— Все работают, — сказала Нонна Павловна. — Но мужчины теперь чересчур гордые. Повсюду только и слышно...

А что слышно, так и не сказала.

Открыла чемодан, вынула зубной порошок в пластмассовой коробке, полотенце, мыло.

— Мне умыться надо.
— И правда, и правда! — заторопилась Даша. — А я-то, дура деревенская, хотела тебя сперва покормить...

— Я кушать не хочу, — сказала Нонна Павловна. — Я так рано не кушаю...

— Какое же рано? — Даша посмотрела на ходики. — Седьмой час.
— Для нас это рано. — Нонна Павловна перекинула полотенце через плечо.

Даша вывела её во дворик, где на столбике, под чахлой рябиной, был прибит над тазом умывальник.

Но Нонне Павловне было неудобно умываться под ним, и Даша приготовилась сливать ей из кувшина.

И, стоя с кувшином, говорила:

— У тебя, Настенька, и кожа-то на личике, я смотрю, чисто девичья — белая - белая. Будто тебя молоком мыли. Не стареешь ты нисколько. Только в теле раздалась немножко. И вправду ты моложе меня...

Даша произносила эти слова без тени зависти.

И зачем завидовать?

Раньше, в юности, Настя имела преимущество перед сестрой оттого, что была старше: за Настей уже ухаживали парни, Филимон ухаживал, когда Даша ещё считалась девочкой.

А теперь опять же Настя в превосходстве оттого, что выглядит моложе младшей сестры.

Значит, Настя, надо думать, счастливее Даши, значит, такая неодинаковая у них судьба.

Интересно, однако, узнать, как это смогла уберечь себя Настя от губительного действия времени?

Ведь время-то было нелёгкое, для всех нелёгкое.

Сколько всего пережито было за двадцать с лишним лет, пока не виделись сёстры!

Взять хотя бы одну войну.

Сколько жизней, сколько здоровья унесла война! Сколько всего хорошего сгублено, порушено!

А были ведь и другие переживания и другие заботы, сосавшие сердце, сушившие тело.

Как же это Настя-то не уходилась от всего этого?

Вот она стянула через голову лёгкое, воздушное платье в крупных цветах.

Теперь хорошо видно и алебастрово - белую её шею, без единой морщинки, и плечи гладкие, как у статуи, и нежную, полную грудь в затейливом лифе.

Или, может быть, она хорошо отдохнула от всего пережитого и снова набралась и сил и свежести в каком - нибудь санатории?

Всё это хотелось Даше выспросить, выведать у сестры.

И, сливая воду из кувшина, она начала было расспросы, когда в воротах появилась маленькая девочка и, как взрослая, придирчиво заговорила:

— Вы что же, тётка Даша! Где же вы? Ведь народ собрался...
— Ой, и вправду, что же это я! — Даша поставила кувшин на табуретку. — Ой, и вправду, мне ведь надо бежать!.....

                                                                                                                                                                   -- из  рассказа Павла Нилина - «Жучка»

( кадр из фильма «Место встречи изменить нельзя» 1979 )