Ледо - ход ход ход идёт

Я останусь, конечно, останусь…
Позади далеко - далеко, от тебя
Без возможных причин обернуться,
Без желанья сегодня жить как вчера...

Без моих взглядов глаз, потом ниже,
Раздевающих мыслей тебя на ходу.
Без объятий, касаний губами
За тобой подаренную доброту.

Я останусь, конечно, останусь…
Самой главной твоею ошибкой из всех…
Только что-то уж много осталось
В твоих мыслях... да и в моей голове…

                                                                          Я останусь...(отрывок)
                                                                          Автор: Сергей Забегаев

– Билетов нет, – ответила кассирша.

– Мне любой – СВ, плацкартный…
– Никаких билетов нет…

– А где у вас дежурный по вокзалу? – спросил Варакин.
– Дежурный вам не поможет, – покачала головой кассирша.

Поднявшись по лестнице, Варакин толкнул дверь с табличкой «Начальник вокзала».

Начальник вокзала, представительный мужчина в железнодорожной форме, играл в шашки с молоденьким милиционером.

– Слушаю вас, – обернулся он к Варакину.
– Понимаете, мне надо срочно уехать в Москву, а билетов нет.

– Билетов и не может быть, – проговорил начальник, раздумывая над ходом, – поскольку нет поездов…
– То есть как нет поездов? – не понял Варакин.

– Ну нет… Не ходят…
– Почему не ходят?

– Откуда я знаю, – пожал плечами начальник и вдруг пожаловался: – Вот ждём поезда, а его всё нет…

– Авария, что ли? – спросил Варакин.
– Авария, авария, – вмешался в разговор милиционер. – На 102-м километре мост ледоходом снесло…

– Какой может быть ледоход в сентябре? – удивился Варакин.
– Если мост снесло – это не ледоход, что ли? – милиционер угрюмо посмотрел на Варакина.

Тот стоял, тупо уставившись на собеседников.

– А чего вы уезжать-то надумали? – полюбопытствовал начальник вокзала.
– Я? – Варакин рассеянно пожал плечами. – А какое вам, собственно, дело? Надо мне уехать – и всё!

– Вам что, не понравилось у нас? – продолжал допытываться начальник вокзала.
– Да, не понравилось! – с вызовом ответил Варакин.

– Странно, – проговорил начальник вокзала, – всем нравится, а вам нет.
– Слушайте! – вспылил Варакин. – Что вы ерундой занимаетесь? Мне надо уехать, вы понимаете?

– Я понимаю, – кивнул начальник вокзала. – Но уехать по железной дороге для вас нет никакой возможности.
– А как же мне уехать?! – крикнул Варакин.

– Вы успокойтесь, товарищ, успокойтесь, – строго сказал милиционер. – Не надо тут хулиганить.

Варакин резко повернулся и вышел, хлопнув дверью.

                                                                  -- из киносценария Александра Бородянского и Карена Шахназарова - «Город Зеро»

( кадр из фильма «Формула радуги» 1966 )

Со гражданин в душевной простоте

Люблю я матушку - природу
и, как говаривали встарь,
взвихрённый летнею погодой,
я выхожу на солнца жарь.
Синь васильков под дымом млечным
и сочь нескошенной травы
пленяют. Думая о вечном
среди картофельной ботвы,
я жизнь свою перебираю –
всё, что сбылось, а, может, нет ...
Вплетаю в мысли лён, Мамая,
шашлык, Марусю и сонет ...
Ушёл в себя и не заметил
грозу. Да – надо удирать.
А тут ещё проклятый ветер
и дождь косой ему под стать!
Штаны опять сушить на печке...
Мораль здесь просится давно:
когда ты думаешь о вечном,
не забывай и о земном.

                                                         О земном и вечном
                                                     Автор: Григорий Липец

ГЛАВА XL. Европейский комитет. — Русский генеральный консул в Ницце. — Письмо к А. Ф. Орлову. — Преследование ребенка. — Фогты. — Перечисление из надворных советников в тягловые крестьяне. — Прием в Шателе (1850 – 1851) /Фрагмент/

Пока староста наливал вино в стаканы, я заметил, что один из присутствующих, одетый не совсем по-крестьянски, был очень беспокоен, обтирал пот, краснел — ему нездоровилось;

когда же староста провозгласил мой тост, он с какой-то отчаянной отвагой вскочил и, обращаясь ко мне, начал речь.

— Это, — шепнул мне на ухо староста с значительным видом, — гражданин учитель в нашей школе.

Я встал.

Учитель говорил не по-швейцарски, а по-немецки, да и не просто, а по образцам из нарочито известных ораторов и писателей:

он помянул и о Вильгельме Телле, и о Карле Смелом (как тут поступила бы австрийско - александринская театральная ценсура — разве назвала бы Вильгельма Смелым, а Карла — Теллем?)

и при этом не забыл не столько новое, сколько выразительное сравнение неволи с позлащённой клеткой, из которой птица всё же рвётся;

Николаю Павловичу досталось от него порядком, он его ставил рядом с очень облихованными людьми из римской истории.

Я чуть не перервал его на этом, чтоб сказать:

«Не обижайте покойников !», но, как будто предвидя, что и Николай скоро будет в их числе, промолчал.

Крестьяне слушали его, вытянув загорелую сморщившуюся шею и прикладывая в виде глазного зонтика руку к ушам; канцлер немного вздремнул и, чтоб скрыть это, первый похвалил оратора.

Между тем староста сидел не сложа руки, а усердно наливал вино, провозглашая, как самый привычный к делу церемониймейстер, тосты:

— За конфедерацию! За Фрибург и его радикальное правительство! За президента Шаллера!
— За моих любезных сограждан в Шателе! — предложил я наконец, чувствуя, что вино, несмотря на слабый вкус, далеко не слабо.

Все встали… Староста говорил:

— Нет, нет, lieber Mitbürger, полный кубок, как мы пили за вас, полный! — Старички мои расходились, вино подогрело их…

— Привезите ваших детей, — говорил один.
— Да, да, — подхватили другие, — пусть они посмотрят, как мы живём, мы люди простые, дурному не научим, да и мы их посмотрим.
— Непременно, — отвечал я, — непременно.

Тут староста уж пошёл извиняться в дурном приёме, говоря, что во всём виноват канцлер, что ему следовало бы дать знать дня за два, тогда бы все было иное, можно бы достать и музыку, а главное, — что тогда встретили бы меня и проводили ружейным залпом.

Я чуть не сказал ему a la Louis - Philippe:

«Помилуйте… да что же случилось? Одним крестьянином только больше в Шателе!»

Мы расстались большими друзьями.

Меня несколько удивило, что я не видел ни одной женщины, ни старухи, ни девочки, да и ни одного молодого человека.

Впрочем, это было в рабочую пору.

Замечательно и то, что на таком редком для них празднике не был приглашён пастор.

Я им это поставил в большую заслугу.

Пастор непременно испортил бы всё, сказал бы глупую проповедь и с своим чинным благочестием похож был бы на муху в стакане с вином, которую непременно надобно вынуть, чтоб пить с удовольствием.

Наконец мы снова уселись в небольшую коляску, или, вернее, линейку канцлера, завезли префекта в Мора и покатились в Фрибург.

Небо было покрыто тучами, меня клонил сон и кружилось в голове.

Я усиливался не спать.

«Неужели это их вино?» — думал я с некоторым презрением к самому себе…

Канцлер лукаво улыбался, а потом сам задремал; дождь стал накрапывать, я покрылся пальто, стал было засыпать…

потом проснулся от прикосновения холодной воды… дождь лил, как из ведра, чёрные тучи словно высекали огонь из скалистых вершин, дальние раскаты грома пересыпались по горам.

Канцлер стоял в сенях и громко смеялся, говоря с хозяином Zohringer Hofa.

— Что, — спрашивал меня хозяин, — видно, наше простое крестьянское вино не то что французское?
— Да неужели мы приехали? — спрашивал я, выходя весь мокрый из линейки.

— Это не так мудрено, — заметил канцлер, — а вот что мудрено, что вы проспали грозу, какой давно не бывало. Неужели вы ничего не слыхали?
— Ничего.

Потом я узнал, что простые швейцарские вина, вовсе не крепкие на вкус, получают с летами большую силу и особенно действуют на непривычных.

Канцлер нарочно мне не сказал этого.

К тому же, если б он и сказал, я не стал бы отказываться от добродушного угощения крестьян, от их тостов и ещё менее не стал бы церемонно мочить губы и ломаться.

Что я хорошо поступил, доказывается тем, что через год, проездом из Берна в Женеву, я встретил на одной станции моратского префекта.

— Знаете ли вы, — сказал он мне, — чем вы заслужили особенную популярность наших шательцев?
— Нет.
— Они до сих пор рассказывают с гордым самодовольствием, как новый согражданин, выпивший их вина, проспал грозу и доехал, не зная как, от Мора до Фрибурга под проливным дождём.

Итак, вот каким образом я сделался свободным гражданином Швейцарской конфедерации и напился пьян шательским вином!

                 — из автобиографической хроники Александра Ивановича Герцена, по форме близкая к роману - «Былое и думы»