В кружевах по опавшей листве
Одна свеча заменит все предания –
В Заволчье осыпается листва.
Не больше сна урок чистописания –
Надежда неслучайного родства,
Когда он шлёт тебе депеши длинные.
Рука не разжимается, но здесь
Всё это – месть, четыре капли винные.
Невинны те, кем мир измаран весь.
Когда ты смотришь в телескоп на червоточину
В небесной сфере, глаз не отвести.
Потом – ни зги, небесному и отчему
Свои грехи подстрочно отпусти.
Ту знаешь, я томлюсь в неволе – старая
Цитата здесь не портит волшебства.
Ты знаешь, я… Да что, такая кара я.
В Заволчье осыпается листва.
Венерин волос
Автор: Ольга Брагина
Машина остановилась в самом сердце тихого леса.
– А ну, ребята, не баловаться!
(Они подталкивали друг друга локтями.)
– Хорошо, папа.
Мальчики вылезли из машины, захватили синие жестяные вёдра и, сойдя с пустынной просёлочной дороги, погрузились в запахи земли, влажной от недавнего дождя.
– Ищите пчёл, – сказал отец. – Они всегда вьются возле винограда, как мальчишки возле кухни. Дуглас!
Дуглас встрепенулся.
– Опять витаешь в облаках, – сказал отец. – Спустись на землю и пойдём с нами.
– Хорошо, папа.
И они гуськом побрели по лесу: впереди отец, рослый и плечистый, за ним Дуглас, а последним семенил коротышка Том. Поднялись на невысокий холм и посмотрели вдаль. Вон там, указал пальцем отец, там обитают огромные, по - летнему тихие ветры и, незримые, плывут в зелёных глубинах, точно призрачные киты.
Дуглас глянул в ту сторону, ничего не увидел и почувствовал себя обманутым: отец, как и дедушка, вечно говорит загадками. И… и всё - таки… Дуглас затаил дыхание и прислушался.
«Что - то должно случиться, – подумал он, – я уж знаю».
– А вот папоротник, называется венерин волос. – Отец неторопливо шагал вперёд, синее ведро позвякивало у него в руке. – А это, чувствуете? – И он ковырнул землю носком башмака. – Миллионы лет копился этот перегной, осень за осенью падали листья, пока земля не стала такой мягкой.
– Ух ты, я ступаю как индеец, – сказал Том. – Совсем неслышно!
Дуглас потрогал землю, но ничего не ощутил; он всё время настороженно прислушивался. «Мы окружены, – думал он. – Что - то случится! Но что? – Он остановился. – Выходи же! Где ты там? Что ты такое?» – мысленно кричал он.
Том и отец шли дальше по тихой, податливой земле.
– На свете нет кружева тоньше, – негромко сказал отец. И показал рукой вверх, где листва деревьев вплеталась в небо – или, может быть, небо вплеталось в листву? – Всё равно, – улыбнулся отец, – всё это кружева, зелёные и голубые; всмотритесь хорошенько и увидите – лес плетёт их, словно гудящий станок.
Отец стоял уверенно, по - хозяйски и рассказывал им всякую всячину, легко и свободно, не выбирая слов. Часто он и сам смеялся своим рассказам, и от этого они текли ещё свободнее.
– Хорошо при случае послушать тишину, – говорил он, – потому что тогда удаётся услышать, как носится в воздухе пыльца полевых цветов, а воздух так и гудит пчёлами, да - да, так и гудит! А вот – слышите? Там, за деревьями водопадом льётся птичье щебетанье!
«Вот сейчас, – думал Дуглас. – Вот оно. Уже близко! А я ещё не вижу… Совсем близко! Рядом!»
– Дикий виноград, – сказал отец. – Нам повезло. Смотрите - ка!
«Не надо!» – ахнул про себя Дуглас.
Но Том и отец наклонились и погрузили руки в шуршащий куст. Чары рассеялись. То пугающее и грозное, что подкрадывалось, близилось, готово было ринуться и потрясти его душу, исчезло!
Опустошённый, растерянный, Дуглас упал на колени. Пальцы его ушли глубоко в зелёную тень и вынырнули, обагрённые алым соком, словно он взрезал лес ножом и сунул руки в открытую рану.
– Мальчики, завтракать!
Вёдра чуть не доверху наполнены диким виноградом и лесной земляникой; вокруг гудят пчёлы – это вовсе не пчёлы, а целый мир тихонько мурлычет свою песенку, говорит отец, а они сидят на замшелом стволе упавшего дерева, жуют сэндвичи и пытаются слушать лес, как слушает он. Отец, чуть посмеиваясь, искоса поглядывает на Дугласа. Хотел было что - то сказать, но промолчал, откусил ещё кусок сэндвича и задумался.
– Хлеб с ветчиной в лесу – не то что дома. Вкус совсем другой, верно? Острее, что ли… Мятой отдаёт, смолой. А уж аппетит как разыгрывается!
Дуглас перестал жевать и потрогал языком хлеб и ветчину. Нет, нет… обыкновенный сэндвич.
Том кивнул, продолжая жевать:
– Я понимаю, пап.
«Ведь уже почти случилось, – думает Дуглас. – Не знаю, что это, но оно большущее, прямо громадное. Что - то его спугнуло. Где же оно теперь? Опять ушло в тот куст? Нет, где - то за мной. Нет, нет, здесь… Тут, рядом».
Дуглас исподтишка пощупал свой живот.
Оно ещё вернётся, надо только немножко подождать. Больно не будет, я уж знаю, не за тем оно ко мне придёт. Но зачем же? Зачем?
– А ты знаешь, сколько раз мы в этом году играли в бейсбол? А в прошлом? А в позапрошлом? – ни с того ни с сего спросил Том.
Губы его двигались быстро - быстро.
– Я всё записал! Тысячу пятьсот шестьдесят восемь раз! А сколько раз я чистил зубы за десять лет жизни? Шесть тысяч раз! А руки мыл пятнадцать тысяч раз, спал четыре с лишним тысячи раз, и это только ночью. И съел шестьсот персиков и восемьсот яблок. А груш – всего двести, я не очень - то люблю груши. Что хочешь спроси, у меня всё записано! Если вспомнить и сосчитать, что я делал за все десять лет, прямо тысячи миллионов получаются!
Вот, вот, думал Дуглас. Опять оно ближе. Почему? Потому что Том болтает? Но разве дело в Томе? Он всё трещит и трещит с полным ртом, отец сидит молча, насторожился как рысь, а Том всё болтает, никак не угомонится, шипит и пенится, как сифон с содовой.
– Книг я прочёл четыреста штук; кино смотрел и того больше: сорок фильмов с участием Бака Джонса, тридцать – с Джеком Хокси, сорок пять – с Томом Миксом, тридцать девять – с Хутом Гибсоном, сто девяносто два мультика про кота Феликса, десять с Дугласом Фербенксом, восемь раз видел «Призрак в опере» с Лоном Чейни, четыре раза смотрел Милтона Силлса, даже один про любовь, с Адольфом Менжу, только я тогда просидел целых девяносто часов в киношной уборной, всё ждал, чтоб эта ерунда кончилась и пустили «Кошку и канарейку» или «Летучую мышь». А уж тут все цеплялись друг за дружку и визжали два часа без передышки. И съел за это время четыреста леденцов, триста тянучек, семьсот стаканчиков мороженого…
Том болтал ещё долго, минут пять, пока отец не прервал его:
– А сколько ягод ты сегодня собрал, Том?
– Ровно двести пятьдесят шесть, – не моргнув глазом ответил Том.
Отец рассмеялся, и на этом окончился завтрак; они вновь двинулись в лесные тени собирать дикий виноград и крошечные ягоды земляники. Все трое наклонялись к самой земле, руки быстро и ловко делали своё дело, вёдра всё тяжелели, а Дуглас прислушивался и думал: «Вот, вот оно, опять близко, прямо у меня за спиной. Не оглядывайся! Работай, собирай ягоды, кидай в ведро. Оглянёшься – спугнёшь. Нет уж, на этот раз не упущу! Но как бы его заманить поближе, чтобы поглядеть на него, глянуть прямо в глаза? Как?»
– А у меня в спичечном коробке есть снежинка, – сказал Том и улыбнулся, глядя на свою руку, – она была вся красная от ягод, как в перчатке.
«Замолчи!» – чуть не завопил Дуглас, но нет, кричать нельзя: всполошится эхо и всё спугнёт…
из романа американского писателя Рэя Брэдбери - «Вино из одуванчиков»
