Производитель силуэтов
В пушистых облаках уснуло небо.
Укрылись звёзды белой пеленой.
А сонный ветер тихо напевает
Луне холодной про любовь.
Взмахнёт ресницами устало,
Улыбкой равнодушной обожжёт,
Расплачется беззвучными слезами -
В холодном сердце чувство не живёт.
Она не ведает о счастье,
Она его совсем не ждёт.
А слёзы - это безысходность
О том, что с нею не произойдёт.
Холодная луна
Автор: Юлия Аллийская
I. Жиллетта ( Фрагмент )
Гипсовые слепки обнажённых мускулов, обломки и торсы античных богинь, любовно отшлифованные поцелуями веков, загромождали полки и консоли.
Бесчисленные наброски, этюды, сделанные тремя карандашами, сангиной (*) или пером, покрывали стены до потолка.
Ящички с красками, бутылки с маслами и эссенциями, опрокинутые скамейки оставляли только узенький проход, чтобы пробраться к высокому окну; свет из него падал прямо на бледное лицо Порбуса и на голый, цвета слоновой кости, череп странного человека.
Внимание юноши было поглощено одной лишь картиной, уже знаменитой даже в те тревожные, смутные времена, так что её приходили смотреть упрямцы, которым мы обязаны сохранением священного огня в дни безвременья.
Эта прекрасная страница искусства изображала Марию Египетскую, намеревающуюся расплатиться за переправу в лодке.
Шедевр, предназначенный для Марии Медичи, был ею впоследствии продан в дни нужды.
— Твоя святая мне нравится, — сказал старик Порбусу, — я заплатил бы тебе десять золотых экю сверх того, что даёт королева, но попробуй посоперничай с ней… чёрт возьми!
— Вам нравится эта вещь?
— Хе - хе, нравится ли? — пробурчал старик. — И да и нет. Твоя женщина хорошо сложена, но она неживая.
Вам всем, художникам, только бы правильно нарисовать фигуру, чтобы всё было на месте по законам анатомии.
Вы раскрашиваете линейный рисунок краской телесного тона, заранее составленной на вашей палитре, стараясь при этом делать одну сторону темнее, чем другую, — и потому только, что время от времени вы смотрите на голую женщину, стоящую перед вами на столе, вы полагаете, что воспроизводите природу, вы воображаете, будто вы — художники и будто вы похитили тайну у бога… Бррр!
Для того чтобы быть великим поэтом, недостаточно знать в совершенстве синтаксис и не делать ошибок в языке!
Посмотри на свою святую, Порбус! С первого взгляда она кажется прелестной, но, рассматривая её дольше, замечаешь, что она приросла к полотну и что её нельзя было бы обойти кругом.
Это только силуэт, имеющий одну лицевую сторону, только вырезанное изображение, подобие женщины, которое не могло бы ни повернуться, ни переменить положение, я не чувствую воздуха между этими руками и фоном картины; недостаёт пространства и глубины; а между тем законы удаления вполне выдержаны, воздушная перспектива соблюдена точно; но, несмотря на все эти похвальные усилия, я не могу поверить, чтобы это прекрасное тело было оживлено тёплым дыханием жизни; мне кажется, если я приложу руку к этой округлой груди, я почувствую, что она холодна, как мрамор!
Нет, друг мой, кровь не течёт в этом теле цвета слоновой кости, жизнь не разливается пурпурной росой по венам и жилкам, переплетающимся сеткой под янтарной прозрачностью кожи на висках и на груди.
Вот это место дышит, ну, а вот другое совсем неподвижно, жизнь и смерть борются в каждой частице картины; здесь чувствуется женщина, там — статуя, а дальше — труп.
Твоё создание несовершенно. Тебе удалось вдохнуть только часть своей души в своё любимое творение.
Факел Прометея угасал не раз в твоих руках, и небесный огонь не коснулся многих мест твоей картины.
— Но отчего же, дорогой учитель? — почтительно сказал Порбус старику, в то время как юноша еле сдерживался, чтобы не наброситься на него с кулаками.
— А вот отчего! — сказал старик. — Ты колебался между двумя системами, между рисунком и краской, между флегматичной мелочностью, жесткой точностью старых немецких мастеров и ослепительной страстностью, благостной щедростью итальянских художников.
Ты хотел подражать одновременно Гансу Гольбейну и Тициану, Альбрехту Дюреру и Паоло Веронезе. Конечно, то было великолепное притязание.
Но что же получилось? Ты не достиг ни сурового очарования сухости, ни иллюзии светотени.
Как расплавленная медь прорывает слишком хрупкую форму, так вот в этом месте богатые и золотистые тона Тициана прорвались сквозь строгий контур Альбрехта Дюрера, в который ты их втиснул.
В других местах рисунок устоял и выдержал великолепное изобилие венецианской палитры.
В лице нет ни совершенства рисунка, ни совершенства колорита, и оно носит следы твоей злосчастной нерешительности.
Раз ты не чувствовал за собой достаточной силы, чтобы сплавить на огне твоего гения обе соперничающие меж собой манеры письма, то надо было решительно выбрать ту или другую, чтобы достичь хотя бы того единства, которое воспроизводит одну из особенностей живой натуры.
Ты правдив только в срединных частях; контуры неверны, они не закругляются, и за ними ничего не ожидаешь.
Вот здесь есть правда, — сказал старик, указывая на грудь святой. — И потом ещё здесь, — продолжал он, отмечая точку, где на картине кончалось плечо. — Но вот тут, — сказал он, снова возвращаясь к середине груди, — тут всё неверно…
Оставим какой бы то ни было разбор, а то ты придёшь в отчаяние…
Старик сел на скамеечку, опёрся головой на руки и замолчал.
-- из новеллы Оноре де Бальзака - «Неведомый шедевр»
_________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
(*) сделанные тремя карандашами, сангиной - Сангина — мягкий материал для рисования, разновидность пастели. Выпускается в виде палочек - карандашей без деревянной оправы, брусочков круглого или квадратного сечения, тонких заострённых стержней или в форме классических карандашей.
_________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
( кадр из фильма «Портрет девушки в огне» 2019 )
