Урок "Cultural reference"

Твой нос расплюснут на стекле,
Глазеешь - и ломит в затылке, -
А там - сидят они в тепле
И скалят зубы в ухмылке.

Вон тот кретин в халате
Смеётся над тобой:
Мол, жив ещё, приятель!
Доволен ли судьбой?

Гляди - красотка, - чем плоха:
Загар - и патлы до колен!
Её - закутанный в меха -
Ласкает томный манекен.

                                               Баллада о манекенах (избранное)
                                                      Автор: Владимир Высоцкий

Глава "The Hard Problem" ( Фрагмент )

Мой гроб стоял в маленьком алькове.

Никакой другой кровати в комнате не было.

Видимо, вампиру полагалось спать именно там.

Но я неплохо выспался – и эта перспектива меня не пугала.

Я вылез из гроба и пошёл в ванную.

Там я обнаружил смену белья и полный набор одежды – чёрные кожаные тапки вроде гимнастических, широкие синие штаны и робу наподобие той, в которую был одет юноша на витраже.

Только у моей на спине и груди было крупное слово:

DI VER

В ванной было всё необходимое – мыло и шампунь, зубная щётка и мелкие средства личной гигиены, запакованные в коробку с надписью «Vanity Kit»  /Косметичка, дословно – «суетный набор» /..

Всё палочки для ушей, сказал Экклезиаст.

Несколько минут ушли у меня на душ и прочее.

Приведя себя в порядок, я попробовал надеть синюю робу.

Она оказалась впору – хоть мне не понравился её старомодный покрой.

Я подумал, что сейчас было бы самое время поесть, и подошёл к столу – проверить, не ждёт ли меня завтрак под конической крышкой.

Подняв её, я увидел квадратный листок бумаги.

На нём были рукописные фиолетовые строки:

Breakfast at 10.00
Classes at 11.00
Follow the arrows.

Я поглядел на часы. Было уже десять пятнадцать.

В коридоре напротив моей двери действительно висели два знака со стрелками и пиктограммами.

На одном были скрещённые вилка и ложка под тарелкой, украшенной широким смайлом.

Этот символ выглядел непередаваемо зловеще – почему-то он казался черепом и костями, над которыми надругалась не только смерть, но и политкорректность.

Вторая пиктограмма изображала летучую мышь в сияющем ореоле.

Я уже видел подобное на витраже – иначе подумал бы, что это шахид в момент разрыва.

Под пиктограммами были указывающие вправо стрелки.

В них, впрочем, не было необходимости, потому что слева от пиктограмм коридор кончался моей дверью.

Коридор был овальным в сечении, длинным и извилистым – и походил на оштукатуренную нору с плафонами на потолке.

Вскоре с ним соединились ещё три похожих коридора, и он стал прямым и широким.

На полу появились каменные плиты, а на стенах – эстампы с геральдическими эмблемами.

Наконец я добрался до большой двери, из-за которой слышались голоса.

На ней висело уже знакомое мне изображение ухмыляющейся тарелки.

Я потянул дверь на себя.

В первый момент мне показалось, что небольшая кантина (*) полна народу.

Собравшиеся были одеты одинаково – в такие же синие робы, как на мне.

Практически все столики были заняты – а перед небольшим окошком, где выдавали пищу, стояла очередь.

Но что-то было не так.

Я сообразил наконец, что.

Фигуры в робах были неподвижны.

Это были просто манекены – или, возможно, восковые фигуры (их лица и руки выглядели крайне реалистично).

Невнятный шум множества голосов, который я услышал в коридоре, был, похоже, какой-то записью.

Потом я увидел руку в синем рукаве, которая поднялась над дальним столиком.

Это была Софи.

Кроме форменной робы, на ней была расшитая сложным узором шапочка.

– Рама! Бери завтрак и иди сюда.

За её столом сидели два манекена – и имелось одно свободное место.

Я подошёл к окошку раздачи.

Оно было низким и узким, как боевая щель огневой точки.

В нём был виден стол с тарелками и пара рук – красных, припухших и уж точно не восковых.

Я взял пустой поднос и сунул его в щель.

Красные руки поместили на него кружку с чаем, вилку, ложку, нож и три тарелки – с яичницей, салатом и овсяными мюслями в молоке.

Восковая очередь не возражала.

– Садись, – сказала Софи. – Только поздоровайся сначала с французами.
– А где они?

Софи кивнула на дальний угол зала.

Я увидел трёх молодых людей галльского типа, сидящих за длинным столом в компании манекенов.

Они внимательно – и, как мне показалось, напряжённо – смотрели на меня.

Я направился к их столу, и они поднялись мне навстречу.

– Эз, – сказал первый.
– Тар, – сказал второй.
– Тет, – сказал третий.
– Рама, – ответил я, пожимая руки.

Они очень походили друг на друга – и даже стрижены были одинаковым ёжиком (длиннее, чем у Софи).

Эз был чуть ниже остальных – или просто сутулился.

У Тара была большая родинка на подбородке, а Тет казался полнее.

Я ожидал, что мы обменяемся хотя бы парой вежливых фраз, но они сразу же сели и уставились в свои тарелки.

Я вернулся к Софи и сел за стол.

– Какие интересные имена. Первый раз слышу.
– Это галльские боги, – ответила Софи. – Если полностью, Эзус, Таранис и Тевтат. Они мне уже объяснили, что первому приносили жертвы путём повешения на дереве, второму – сжиганием в плетёной корзине, а третьему – утоплением в бочке с водой.
– Если решу принести им жертву, – сказал я, – буду знать. Какие-то они необщительные.
– Со мной они дольше говорили. Наверно, решили, что я из их компании, только старше.
– Почему?
– Телепузики бреются наголо. Это профессиональное.
– Зачем?
– Лучше контакт с электродом.

Про электрод я спрашивать не стал.

Не хотелось раз за разом демонстрировать свою неосведомлённость.

– Они же вроде не лысые, – сказал я.
– Они ещё не выучились. Потом побреются.
– А ты тоже для контакта с электродом стрижёшься? – спросил я.
– Нет. Просто для красоты. А тебе не нравится?

Я уже собирался ответить, что нравится, но в это время над головой опять загудел орган, и Софи сказала:

– Доедай быстрее. Пора учиться.

Учебная аудитория оказалась просторным и светлым залом с фиолетовой школьной доской.

Перед ней стоял стол.

В двух боковых стенах были высокие стрельчатые окна со сложными витражами – причём с каждой стороны, если верить игре света, висело по солнцу.

Из-за этого начинала немного кружиться голова – что, впрочем, прошло, когда я повернул глаза к доске.

Остальное пространство заполняли грубо выкрашенные парты, за которыми сидели восковые ученики в синих робах – такие же, как в кантине.

У каждого в руке было перо, а на парте рядом лежала выцветшая ученическая тетрадка.

На некоторых манекенах были совсем древние седые парики с косичками – я видел такие только на старинных портретах.

Свободных мест в классе осталось немного.

Пустыми были две длинные парты в первом ряду.

Эз, Тар и Тет втроем втиснулись за одну – видимо, мысль о разлуке была для них невыносима.

Софи села за другую, а я устроился рядом с ней.

Шло время – а преподавателя не было.

Галльские боги тихо о чём-то переговаривались.

Софи углубилась в маленькую чёрную книжечку с кроссвордами – и через пару минут уже стала обращаться ко мне за советами.

Чаще всего я не знал ответа, но один раз сумел помочь, объяснив, что «Prince of Thieves» / «Принц Жуликов» (англ.) /, девять букв – это не Vlad Putin, как она предположила, а Robin Hood.

Это наполнило меня интернациональной культурной гордостью.

                                                                    -- из романа Виктора Пелевина, вторая книга из серии «Рама II» -- «Бэтман Аполло»
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) В первый момент мне показалось, что небольшая кантина полна народу - «Кантина» — это: 1. Бар, погрёбок, подвальчик, кабачок, таверна (в Италии, испаноязычных странах и США). 2. Столовая или лавка в учреждении (в некоторых странах, часто военная).
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Плетёный человек» 2006 )

Учиться на отлично, но главное, ребята, никогда не предавать свою Родину

Он не желает честно Родине служить,
Однако жаждет хорошо, безбедно жить,
Стяжать богатства без особенных усилий,
Свою судьбу не хочет связывать с Россией.

Он неприязнь всегда испытывал к труду,
Питал к родной стране лишь ненависть, вражду,
Любил он сравнивать её с "навозной кучей"
И не считал державой славной и могучей.

Свой шанс предать Россию он не упустил,
Сбежав на Запад, по Отчизне не грустил -
Её врагам сегодня служит он усердно,
Былую Родину клеймя немилосердно.

Его поступок осуждаю жёстко я,
Ведь мне всего дороже Родина моя.
Что я могу сказать об этом человеке?
Он - сволочь, мразь. Да будет проклят он навеки!

                                                                                                         Предатель Родины
                                                                                                      Автор: Михаил Крюков

Олдскул | Трейлер сериала с Марией Ароновой | PREMIER

Учительница решила достать из запасников пакетик чая и заварить напиток покрепче.

Сахар класть не стала, кипяточка набуровила. Кот судорожно вздохнул во сне.

Марья Ивановна достала кучерявые стопочки среднего звена.

«Ну, Александр Сергеевич, выручай», - взволнованно взмолилась она своему филологическому богу.

«Троекуров всегда навеселе, потому что все пляшут под его дудку».

«После этого, запив своё горе, Вырин умер».
«На стенах Самсона Вырина рисунки блудного сына».

«Когда Белкин предложил ему выпить, Самсон согласился, и его понесло на эмоции».

«Дуня производила впечатление рано созревшей девушки»

«Капитан Миронов и его жена сорок лет в службе и всё это время отстаивают свою честь».

«Емельян Пугачёв – так зовут главного героя в моём сегодняшнем рассказе. Сейчас мы узнаем, кто же скрывается за этим элегантным именем, а также выведем его определённые черты. Пётр III – человек с большой буквы в истории, а Пугачёв только революционер, который хотел власти».

«Гринёва собрались казнить, но он этого не очень хотел, а его всё равно чуть не повели на висельницу».

«Петруша знакомится с дочкой генерала, но понимает, что Маша привязана к Швабрину. Он догадывается, что Швабрин насильно её привязал».

«У Гринёва была задача не предать Родину и найти себе красавицу».

«Швабрин плохо относился к Маше, ведь она не согласилась на нём жениться».

«Между Гринёвым и Машей много чего произошло, например дуэль».

«Маша Миронова очень ответственно относится к своей чести».

«Действующие лица во сне Гринёва – мужик с чёрной бородой, также задействованы мёртвые тела».

«Маша и Пётр, не получив благословения от родителей, не расстраиваются, не впадают в депрессию, а продолжают любить друг друга. Эта молодая пара надеется на светлое будущее».

«Ленский краснеет перед дамами, а Онегин уже нет».

«Пробежки туда - сюда ни к чему хорошему не привели, и Онегин остался на своих рельсах»

«Все ожидали увидеть счастливый конец Онегина».

«У главной героини есть чувства, и она повелась на это».

«Пушкин первый создал в лице девушки русскую девушку».

«Пророк – это человек, который контактирует со сверхъестественным, поэтому, что скажет поэт, то и сбудется».

Марья Ивановна допила чай. Накапала в стакан корвалола.

Чуткий нос кота затрепетал, животное, просыпаясь, элегантно прогнуло спинку.

Учительница взяла тетрадки, где должны упоминаться биографии и произведения Гоголя и Лермонтова.

«Тёпленькие», - умиротворённо подумала она, корвалол уже действовал…

«Андрий незаметно доставал еду для своей вражеской любовницы».

                                                                                                                                                                  Марья Ивановна (отрывок)
                                                                                                                                                                           Автор: Анна Георгиева

( кадр из телесериала «Олдскул»  2025 )

Козлы отпущения ( Сказки для юношества )

Как много стало молодёжи!
Нет, это сам я старше стал.
Ведь многих, будь я помоложе,
Я б молодыми не считал.
Нет, я поэт ненастоящий,
Я всё на свете упустил.
О молодости уходящей
И то в свой срок не погрустил.
А как грустят по ней поэты
Лет в двадцать или в двадцать пять!
Теперь не про меня всё это.
Теперь мне нечего терять!
Как много стало молодёжи!
День ото дня, день ото дня
Мир делается всё моложе И всё новее для меня.

                                                                                              Как много стало молодёжи!..
                                                                                                 Автор: Валентин Берестов

Ученик восьмого класса Шарыгин дал пощёчину своему товарищу Аврамову и чувствовал себя правым и оттого радостным и гордым.

Аврамов получил пощёчину и был в отчаянии, смягчавшемся лишь сознанием, что он, как и многие другие в жизни, пострадал за правду.

Дело было так.

На классной стене с начала учебного года висело в чёрной рамке расписание уроков.

Его не замечали до тех пор, пока Селёдка, как звали надзирателя, подойдя однажды к стене, не обратил внимания класса на то, что лист с расписанием исчез и рамка пуста.

Очевидно, это была ребяческая шалость, на которую солидная часть класса, обладавшая растительностью на лицах и убеждениями, отвечала добродушно

- снисходительной улыбкой, – той улыбкой, которая появлялась у них, когда Окуньков ни с того ни с сего становился на руки, поднимал ноги и в таком виде обходил комнату.

Хотя все считали себя взрослыми, но никто не был уверен, что в следующую минуту и ему не вздумается прогуляться на руках.

Селёдка, кипятившийся из-за таких пустяков, как исчезнувшее расписание, вызывал к себе юмористическое отношение.

Был вставлен новый лист, – но на другой день рамка была опять пуста.

Это становилось уже глупым, и потому, когда Селёдка в безмолвном гневе растопырил длинные руки перед стенкой, к нему обратились с серьёзным предположением, что расписание стащили, вероятно, первоклассники.

На третий день в раме вместо расписания был вставлен лист, на котором выделялся тщательно оттушёванный кукиш.

На предложение сознаться, класс, не менее начальства удивлённый появлением рисунка, ответил недоумевающим молчанием.

Было произведено следствие, но оно не привело ни к чему: хотя в классе художников было мало, но кукиш умели рисовать все.

Последним созерцал рисунок сторож Семён, вынимавший его из рамки; и тому показалось что-то оскорбительное в кукише, относившемся как будто прямо к нему, к Семёну.

Будучи по природе толст, добр и глуп, Семён впервые стал на сторону начальства и посоветовал классу сознаться, но был послан к чёрту.

Наступил четвёртый день – и ещё более изящный, крупный и насмешливый кукиш снова пятнал стену.

Речь инспектора у класса успеха не имела.

Горячий и вспыльчивый чех, говорить он начинал спокойно, но после двух фраз наливался кровью и, как ошпаренный, принимался выкрикивать фальцетом бранные слова:

– Мальчишки!.. Молёкососы!..

Директор произнёс суховатую, но убедительную речь.

Он разъяснил притихшим ученикам бесцельность подобной детской шалости, которая, однако, перешла уже границы.

Шарыгин, в критические минуты говоривший от имени класса с начальством, встал и ответил директору:

– Мы все вполне согласны с вами, Михаил Иванович, и уже толковали об этом. Но только никто среди нас этого не делал, и все удивлены.

Директор недоверчиво пожал плечами и сказал, что если виновные сознаются, они наказанию подвергнуты не будут.

В противном случае он, директор, поставит за эту четверть «тройку» из поведения всему классу и, что важнее всего, не освободит от платы за право учения всех тех, кто в первое полугодие был освобождён.

Ученики должны знать, что он своё слово держать умеет.

– Но если же никто не хочет сознаться!

Михаил Иванович заметил, что в этом случае класс должен найти виновного.

Это не будет нарушением товарищеских отношений, так как, не желая сознаться из упорства или ложного самолюбия, виновный подводит других под очень строгое наказание и сам исторгает себя из товарищеской среды.

Директор ушёл, и класс занялся бурным обсуждением вопроса, в котором начальством была открыта новая сторона.

Из-за того, что какой-то осёл, устроивший всю эту дурацкую шутку, не хочет сказать двух слов, несколько бедняков должны вылететь из гимназии!

На большой перемене директор был вызван из кабинета Шарыгиным и двумя другими воспитанниками.

Директор вышел в коридор с папиросой в зубах; у него был важный посетитель, и он торопился.

Шарыгин от имени класса заявил, что виновных они точно указать не могут, но подозревают троих: Аврамова, Валича и Основского.

Класс полагает, что этим заявлением он снимает наказание с остальных.

Быстро, но внимательно взглянув на Шарыгина, Михаил Иванович похвалил его и сказал, что о заявлении класса он подумает.

Похвала директора была приятна Шарыгину, хотя раньше он гордился тем, что начальство считает его вредным для класса элементом.

                                                                                                          — из рассказа Леонида Николаевича Андреева - «Молодёжь»

В нравственном благородстве севера ( © )

На севере есть розовые мхи,
Есть серебристо - шёлковые дюны…
Но тёмных сосен звонкие верхи
Поют, поют над морем, точно струны. Послушай их. Стань, прислонись к сосне:
Сквозь грозный шум ты слышишь ли их нежность?
Но и она — в певучем полусне.
На севере отрадна безнадежность.
                                                                                                                                                    Безнадежность
                                                                                                                                                  Автор: Иван Бунин

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ( ФРАГМЕНТ )

На этом обед кончился.

Рада принялась мыть посуду, дядя, не дождавшись никаких возражений, победно всех оглядел, закупорил флягу и понёс её к себе, пробормотав, что идёт писать ответ этому дураку Шапшу.

При этом он зачем-то захватил с собой и рюмку.

Гай посмотрел ему вслед — на ветхий его пиджачок, на старые, залатанные брюки, на штопаные носки и стоптанные туфли — и пожалел старика.

Проклятая война!

Раньше дяде принадлежала вся эта квартира, у него была прислуга, жена, был сын, была роскошная посуда, много денег, даже поместье где-то было, а теперь — пыльный, забитый книгами кабинет, он же спальня, он же всё прочее, поношенная одежда, одиночество, забвение…

Да.

Он пододвинул единственное кресло к телевизору, вытянулся и стал сонно смотреть на экран.

Мак некоторое время сидел рядом, потом мгновенно и бесшумно, как он один умел это делать, исчез и обнаружился уже в другом углу.

Он покопался в небольшой библиотечке Гая, выбрал какой-то учебник и принялся листать его стоя, прислонившись плечом к платяному шкафу.

Рада прибрала со стола, села рядом с Гаем и стала вязать, изредка поглядывая на экран.

В доме воцарились покой, мир, удовлетворение. Гай задремал.

Ему приснилась чепуха: будто он поймал двух выродков в каком-то железном тоннеле, начал снимать с них допрос и вдруг обнаружил, что один из выродков — Мак, а другой выродок, мягко и добро улыбаясь, говорил Гаю:

«Ты всё время ошибался, твоё место с нами, а ротмистр — просто профессиональный убийца, без всякого патриотизма, без настоящей верности, ему просто нравится убивать, как тебе нравится суп из креветок…»

И Гай вдруг ощутил душное сомнение, почувствовал, что вот сейчас поймёт всё до конца, ещё секунда — и не останется больше ни одного вопроса.

Это непривычное состояние было настолько мучительно, что сердце остановилось и он проснулся.

Мак и Рада тихонько говорили о какой-то ерунде — о морских купаниях, о песке, о ракушках…

Он их не слушал.

Ему в голову вдруг пришла мысль: неужели он способен на какие-то сомнения, колебания, на неуверенность? Но ведь сомневался же он во сне…

Значит ли это, что он и наяву в такой же ситуации засомневался бы?

Некоторое время он старался во всех деталях припомнить свой сон, но сон ускользал, как мокрое мыло из мокрых рук, расплывался и в конце концов стал совсем неправдоподобным, и Гай с облегчением подумал, что всё это чушь.

И когда Рада, заметив, что он не спит, спросила, что, по его мнению, лучше — море или река, он ответил по-солдатски, в стиле старины Дога:

«Лучше всего хорошая баня».

По телевизору передавали «узоры».

Было скучно. Гай предложил выпить пива.

Рада сходила на кухню и принесла из холодильника две бутылки.

За пивом говорили о том о сём, и как-то между делом выяснилось, что Мак за последние полчаса одолел учебник по геополитике.

Рада восхитилась. Гай не поверил.

Он сказал, что за это время можно пролистать учебник, может быть, даже прочитать, но только механически, без всякого понимания.

Мак потребовал экзамена. Гай потребовал учебник.

Было заключено пари: проигравшему предстояло пойти к дядюшке Каану и объявить ему, что коллега Шапшу — умный человек и прекрасный учёный.

Гай раскрыл учебник наугад, нашёл в конце главы контрольные вопросы и спросил:

«В чём заключается нравственное благородство экспансии нашего государства на север?»

Мак ответил своими словами, но очень близко к тексту и добавил, что, на его взгляд, нравственное благородство здесь ни при чем, всё дело, как он понимает, в агрессивности режимов Хонти и Пандеи.

Гай почесал обеими руками затылок, лизнув палец, перекинул несколько страниц и спросил:

«Каков средний урожай злаков в северо - западных районах?»

Мак засмеялся и сказал, что данных о северо - западных районах не имеется.

Поймать его не удалось; очень обрадованная Рада показала Гаю язык.

«А каково удельное демографическое давление в устье Голубой Змеи?» — спросил Гай.

Мак назвал цифру, назвал погрешность и не преминул добавить, что понятие демографического давления кажется ему смутным.

Во всяком случае, он не понимает, зачем оно введено.

Гай принялся было ему объяснять, что демографическое давление есть мера агрессивности, но тут вмешалась Рада.

Она сказала, что Гай крутит и хочет уклониться от дальнейшего экзамена, потому что понимает, что дела его плохи.

Гаю страшно не хотелось идти к дяде Каану, и он, чтобы затянуть время, вступил в пререкания.

Мак некоторое время слушал, а потом вдруг ни с того ни с сего заявил, что Раде не следует ни в коем случае снова поступать в официантки; ей надо учиться, сказал он.

Гай, обрадованный переменой темы, вскричал, что он уже тысячу раз говорил ей то же самое и уже предлагал ей похлопотать о приёме в женский корпус Легиона, где из неё сделают по-настоящему полезного человека.

Однако нового разговора не получилось.

Мак только покачал голевой, а Рада, как и раньше, отозвалась о женском корпусе в самых непочтительных выражениях.

Гай не стал спорить.

Он бросил учебник, полез в шкаф, достал гитару и принялся её настраивать.

                                                          — из фантастической повести братьев Аркадия и Бориса Стругацких - «Обитаемый остров»

( кадр из фильма «К северу через северо - запад» 1959 )