Лето. И я со своим мужем

Во след тебе  бегу, влеком  тобою,
Не в царские чертоги,  - в шалаш среди полей;
Чтоб насладиться счастьем и любовью,
Умерив  борьбу страстей, в душе моей!

Дщерь иудейская черна ты, и красива,
Аки кидарские шатры, от бархатных  завес;
И в смуглоте твоей, лишь солнечная сила
Долины  виноградников, послана с небес!

Скажи мне дева та, по ком моя душа,
От пламенеющей любви сгорает;
Где ты  пасёшь овец и в полдень не спеша,
Под сенью дерева, в тени, ты отдыхаешь?!

Чтоб мог играться я с тобой шутя,
И шею целовать  твою, всю в ожерельях,
Зарывшись в шёлк твоих волос, любя,
С тобою предаваться наслажденьям!

                                                                Соломон и Суламифь (отрывок)
                                                               Автор: Гюнтер Морр - Скильтон

Они и не ссорились никогда – и Надежда Александровна вдруг поняла, что это ужасно.

Она больше не хотела ласково и весело, она хотела по-другому.

Теперь, в этом сочном, через край выпирающем, почти непристойном саду она внезапно осознала, что двадцать пять лет прожила с мужем просто бок о бок, словно они и вправду не люди были, а выхоленные домашние собачонки, так давно привыкшие к общей миске и лежанке, что между ними стёрлись все жизненно важные, звериные различия.

Одному бежать, другому догонять, визжать, сражаясь, кусаться, настаивать на своём, уступать, наконец, но только после долгого жаркого бега, только после боя.

Прочитанные книги, тихо лопоча, обступили Надежду Александровну – переполненные выдумками, бесплотными тенями, каждая из которых, в отличие от неё самой, прожила чудесную, полнокровную жизнь.

А она даже двух детей принесла в мир без обещанных страданий, и неторопливую эту, тянущую, долгую боль живорождения нельзя было сравнить и с минутной мукой ненастоящей Наташи Ростовой, оплакивающей своего возлюбленного.

Слово-то какое драгоценное – возлюбленный! Как корона. Всё в острых сияющих зубцах.

Надежда Александровна подпрыгнула ещё раз, сорвала синюю, едва помещавшуюся в пригоршне сливу, и подошла к мужу.

Он всё ещё улыбался глазами, всё ещё смотрел ласково и весело, как всегда, а виски уже седые, боже мой, и подусники, роскошные, пышные, пахнущие так привычно – грасской вербеной и лондонским табаком, тоже насквозь прохватило морозцем, и у неё самой под фальшивыми буклями – подлинная белизна, подступающий со всех сторон холод, одиночество, одиночество, двадцать пять лет вместе, а смотрит всё так же – и всё время не так, не так, оказывается, совсем не так.

Надежда Александровна надкусила горячую сливу, протянула мужу – лопнувшую, почти библейскую, почти смокву, текущую голодом и мёдом, из сада маленькой, смуглоногой и тоже выдуманной Суламифи (*).

На, возьми, милый. Попробуй.

Он всё ещё не понимал, прилежно и вежливо жуя, задние зубы ещё свои, а передние, она знала, уже чужие, холодные керамические коронки.

Они совсем старые, господи, совсем уже старые, как она могла это проглядеть, как он смог позволить!

Чай уже накрыли, как ты велела…

Надежда Александровна не дала ему закончить, приподнялась на цыпочки и рывком притянула мужа к себе – всё ещё жующего, всё ещё не понимающего.

Мякоть сливы, слюна, сок ускользающего солнца, оглушительный аромат свежего пота…

Нет, не весело и ласково. Не весело и не ласково. А вот так, вот так, вот так! И ещё вот так. Да, я хочу. Я действительно так хочу.

Накрытый чай никто так и не распорядился убрать – на радость дроздам, устроившим в беседке быстрое вороватое пиршество.

Молоко, жирное, желтоватое, свернулось к утру, приказало долго жить. Сахарницу разорили муравьи. Они же разнесли по всему саду сладкие крошки.

Пирог и правда вышел отменный. Горячие яблоки, корица, меренги (**).

Одну из серебряных ложечек уволокла обомлевшая от счастья мелко стрекочущая сорока, другая ложечка спаслась – соскользнула на пол, в щель, в спасительную темноту, дожидаясь своего часа, – через много лет её выудит ловкая и глазастая Туся, протянет Нюте – смотри, что я нашла!

Две девочки – одинаковые плечики, одинаковые платьица, одинаковые ниточки чистых проборов – склонятся над заманчивой вещицей, разбирая потемневший вензель.

А, это мамина! Я знаю! Мамина! Пойдём покажем? И обе побегут, сшибая на ходу жёлтые бестолковые головы рослых одуванчиков. Нюта, как всегда, на полшага позади.

Les enfants, les enfants, on ne court pas si vite! Ce n’est pas convenable!  ( Дети, дети, нельзя так быстро! Это неприлично! (фр.) перевод с французского Bernard Kreise. )

Насчёт ужина тоже никто так и не распорядился, и кухарка, и без того томящаяся по случаю скорого прибытия столичного повара, пошла спать зарёванная, но сперва долго жаловалась на жизнь Божьей Матери Троеручице, хлюпая носом и то и дело прикладываясь лбом к прохладным, добела выскобленным доскам.

И крепостное право отменили, вольная лежит в сундучке, а толку!

А уж я ли, Матушка, кажется, не старалась! Богородица молчала, чуть отвратив от тёмной кухни длинный лик и придерживая рукой маленького грустного Спасителя.

Ещё одна рука – узкое запястье, персты к перстам – покоится на груди.

Кухарка приложилась к третьей, странной, вотивной (***) ручке Богородицы, словно в воздухе парящей у закутанных ножек младенца Христа – чья-та страшная жертва?

Злая шутка? Обломок древнего культа?

Забывчивость замотанного работой иконописца, а когда вынесли людям – ахнули, да поздно, будем молиться тому, что есть?

Грех-то какой! Или так и надо, чтобы сразу три материнские руки оберегали

Того, кто Сам вызвался всех оберегать?

Кухарка сходила на ледник, убедилась, что слоёное, сотни раз раскатанное тесто к завтрашним пирожкам крепко спит, набираясь сил, и со стоном полезла на лежанку.

Через несколько минут вся усадьба Анна спала, тяжело всхрапывая, ворочаясь, почёсываясь и вздыхая, только иногда стукали в деннике копытом дремлющие лошади, напуганные бесшумными клоками летучих мышей, которые вдруг, из ниоткуда, возникали в ночном воздухе и рывком исчезали снова, будто не живые существа, а тёмные дыры, прорехи в пространстве, ведущие неизвестно в какой сопредельный, а может, и запредельный мир.

Да ещё даже далеко за полночь в спальне новой хозяйки слышалось какое-то лёгкое, лепестковое почти движение, шёпот, тихий смех, совсем молодой, вот - вот прорвется в полную силу – тс-с, тихо, услышат!

И пусть слышат.

                                                                                                                                                            из романа Марины Степновой - «Сад»
_________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) почти смокву, текущую голодом и мёдом, из сада маленькой, смуглоногой и тоже выдуманной Суламифи - «Суламифь» — повесть Александра Куприна, опубликованная в 1908 году в альманахе «Земля». Сюжет: царю Соломону 45 лет. У него сотни жён, наложниц и любовниц, и всех их он успевает одаривать своей любовью. Но больше всего ему мила юная Суламифь, простая девушка из виноградника. Они влюбляются друг в друга с первого взгляда. В основу сюжета повести Куприна легло библейское предание о Суламифи или Суламите, упоминаемой в «Песни песней Соломона».

(**)  Горячие яблоки, корица, меренги - Меренга (безе) — это взбитые с сахаром яичные белки, которые при правильной обработке превращаются в воздушную, лёгкую массу.

(***) Кухарка приложилась к третьей, странной, вотивной  ручке Богородицы - «Вотивный» — прилагательное, означающее «относящийся к принесению даров, жертв божеству, исполняемому по обету» (ради исцеления или исполнения какого - либо желания). Слово происходит от латинского votivus — «посвящённый богам».
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Две женщины» 2014 )

Про всякие дела, в которые можно играть с Карлсоном

Что ты тискаешь утёнка?
Он малыш, а ты — большой.
Ишь, задравши головёнку,
Рвётся прочь он всей душой…

Ты представь такую штуку, —
Если б толстый бегемот
Захотел с тобой от скуки
Поиграть бы в свой черёд?

Взял тебя бы крепко в лапу,
Языком бы стал лизать,
Ух, как стал бы звать ты папу,
И брыкаться, и кричать!..

Ты снеси утёнка к утке,
Пусть идёт купаться в пруд,—
Лапы мальчика не шутка,
Чуть притиснешь — и капут.

                                                    Что ты тискаешь утёнка
                                                      Автор: Саша Чёрный

Нарисуй художник слова_ Сергей Венедиктов, музыка _ Александр Росс

КАРЛСОН СТРОИТ БАШНЮ ( ФРАГМЕНР )

Примечание: Кристер (швед. Krister) — одноклассник Малыша. С Кристером он часто дерётся, но потом сразу мирится. У Кристера есть собака Ёффа, и Малыш из-за этого ему очень завидовал.
Гунилла (швед. Gunilla) — подруга Малыша, учится с ним в одном классе, живёт на той же улице. Малыш влюблён в Гуниллу и говорит, что в будущем они поженятся.

— Я ведь вам уже говорил, что его зовут Карлсон и что он живёт там, наверху, на крыше, — сказал Малыш. — Что же здесь особенного?
— Не упрямься, Малыш, — сказала мама. — Если бы ты знал, как ты нас напугал! Настоящий взрыв. Ведь тебя могло убить! Неужели ты не понимаешь?
— Понимаю, но всё равно Карлсон — лучший в мире специалист по паровым машинам, — ответил Малыш и серьёзно посмотрел на свою маму.

Ну как она не понимает, что невозможно сказать «нет», когда лучший в мире специалист по паровым машинам предлагает проверить предохранительный клапан!

— Надо отвечать за свои поступки, — строго сказал папа, — а не сваливать вину на какого-то Карлсона с крыши, которого вообще не существует.
— Нет, — сказал Малыш, — существует!
— Да ещё и летать умеет! — насмешливо подхватил Боссе.
— Представь себе, умеет, — отрезал Малыш. — Я надеюсь, что он залетит к нам, и ты сам увидишь.
— Хорошо бы он залетел завтра, — сказала Бетан. — Я дам тебе крону, Малыш, если увижу своими глазами Карлсона, который живёт на крыше.
— Нет, завтра ты его не увидишь — завтра он должен слетать в мастерскую смазать мотор.
— Ну, хватит рассказывать сказки, — сказала мама. — Ты лучше погляди, на что похожа твоя книжная полка.
— Карлсон говорит, что это пустяки, дело житейское! — И Малыш махнул рукой, точь - в - точь как махал Карлсон, давая понять, что вовсе не стоит расстраиваться из-за каких-то там пятен на полке.

Но ни слова Малыша, ни этот жест не произвели на маму никакого впечатления.

— Вот, значит, как говорит Карлсон? — строго сказала она. — Тогда передай ему, что, если он ещё раз сунет сюда свой нос, я его так отшлёпаю — век будет помнить.

Малыш ничего не ответил. Ему показалось ужасным, что мама собирается отшлёпать лучшего в мире специалиста по паровым машинам.

Да, ничего хорошего нельзя было ожидать в такой неудачный день, когда буквально всё шло шиворот - навыворот.

И вдруг Малыш почувствовал, что он очень соскучился по Карлсону — бодрому, весёлому человечку, который так потешно махал своей маленькой рукой, приговаривая:

«Неприятности — это пустяки, дело житейское, и расстраиваться тут нечего».

«Неужели Карлсон больше никогда не прилетит?» — с тревогой подумал Малыш.

— Спокойствие, только спокойствие! — сказал себе Малыш, подражая Карлсону. — Карлсон ведь обещал, а он такой, что ему можно верить, это сразу видно. Через денёк - другой он прилетит, наверняка прилетит.

… Малыш лежал на полу в своей комнате и читал книгу, когда снова услышал за окном какое-то жужжание, и, словно гигантский шмель, в комнату влетел Карлсон.

Он сделал несколько кругов под потолком, напевая вполголоса какую-то весёлую песенку.

Пролетая мимо висящих на стенах картин, он всякий раз сбавлял скорость, чтобы лучше их рассмотреть. При этом он склонял набок голову и прищуривал глазки.

— Красивые картины, — сказал он наконец. — Необычайно красивые картины! Хотя, конечно, не такие красивые, как мои.

Малыш вскочил на ноги и стоял, не помня себя от восторга: так он был рад, что Карлсон вернулся.

— А у тебя там на крыше много картин? — спросил он.
— Несколько тысяч. Ведь я сам рисую в свободное время. Я рисую маленьких петухов и птиц и другие красивые вещи. Я лучший в мире рисовальщик петухов, — сказал Карлсон и, сделав изящный разворот, приземлился на пол рядом с Малышом.
— Что ты говоришь! — удивился Малыш. — А нельзя ли мне подняться с тобой на крышу? Мне так хочется увидеть твой дом, твои паровые машины и твои картины!..
— Конечно, можно, — ответил Карлсон, — само собой разумеется. Ты будешь дорогим гостем… как — нибудь в другой раз.
— Поскорей бы! — воскликнул Малыш.
— Спокойствие, только спокойствие! — сказал Карлсон. — Я должен сначала прибрать у себя в доме. Но на это не уйдёт много времени. Ты ведь догадываешься, кто лучший в мире мастер скоростной уборки комнат?
— Наверно, ты, — робко сказал Малыш.
— «Наверно»! — возмутился Карлсон. — Ты ещё говоришь «наверно»! Как ты можешь сомневаться! Карлсон, который живёт на крыше, — лучший в мире мастер скоростной уборки комнат. Это всем известно.

Малыш не сомневался, что Карлсон во всём «лучший в мире». И уж наверняка он самый лучший в мире товарищ по играм.

В этом Малыш убедился на собственном опыте…

Правда, Кристер, и Гунилла тоже хорошие товарищи, но им далеко до Карлсона, который живёт на крыше!

Кристер только и делает, что хвалится своей собакой Ёффой, и Малыш ему давно завидует.

«Если он завтра опять будет хвастаться Ёффой, я ему расскажу про Карлсона.

                                                                   из сказочной повести  Астрид Линдгрен - «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше»

Отец

[Припев]
Я буду любить тебя вечно
Я буду любить тебя вечно
Я буду любить тебя вечно
Даже если мне будет больно

[Куплет]
Я никогда его не ненавидела
Но я всегда его боялась
В этой истории я — жертва
Теперь я задаюсь вопросом: как?
Надеюсь, ты понимаешь
Не пойми неправильно, это не критика
Я знаю, ты злишься
Я знаю, это сбивает с толку
Но нужно что-то менять
Я хотела любить тебя сильнее
Я хотела любить тебя сильнее

[Припев]
Я буду любить тебя вечно
Я буду любить тебя вечно
Я буду любить тебя вечно
Даже если мне будет больно

                                                        Муз. комп. «Дорогой Отец»
                                              Исполнитель: Bernardo Catalão Francisco

Часть III. Глава XVIII. Андреа Кавальканти ( Фрагмент )

Граф Монте - Кристо вошёл в гостиную, которую Батистен назвал голубой; там его уже ждал молодой человек, довольно изящно одетый, которого за полчаса до этого подвёз к воротам особняка наёмный кабриолет.

Батистен без труда узнал его: это был именно тот высокий молодой человек со светлыми волосами, рыжеватой бородкой и чёрными глазами, с ослепительно белой кожей, чью внешность Батистену описал его хозяин.

В ту минуту, когда граф вошёл в гостиную, молодой человек, небрежно развалясь на софе, рассеянно постукивал по башмаку тросточкой с золотым набалдашником.

Заметив входящего Монте - Кристо, он быстро поднялся.

— Граф Монте - Кристо? — спросил он.
— Да, — ответил тот, — и я, по-видимому, имею честь говорить с виконтом Андреа Кавальканти?

— С виконтом Андреа Кавальканти, — повторил молодой человек, непринуждённо кланяясь.
— У вас должно быть адресованное мне письмо? — спросил Монте - Кристо.

— Я не упомянул о нём из-за подписи, она показалась мне довольно странной.
— Синдбад - мореход, не правда ли?

— Совершенно верно. А так как я никогда не слышал о другом Синдбаде - мореходе, кроме того, который описан в "Тысяче и одной ночи"...
— Так это один из его потомков, мой приятель, богатейший человек, англичанин, более чем оригинал, почти сумасшедший; его настоящее имя лорд Уилмор.

— А, теперь мне всё понятно, — сказал Андреа. — Тогда всё чудесно складывается. Это тот самый англичанин, с которым я познакомился... в... да, отлично... Граф, я к вашим услугам.
— Если то, что я имею честь слышать от вас, соответствует истине, — возразил с улыбкой граф, — то, надеюсь, вы не откажетесь сообщить мне некоторые подробности о себе и о своих родных.

— Охотно, граф, — отвечал молодой человек с лёгкостью, свидетельствовавшей о его хорошей памяти.

— Я, как вы сами сказали, виконт Андреа Кавальканти, сын майора Бартоломео Кавальканти, потомок тех Кавальканти, что записаны в золотую книгу Флоренции. Наша семья до сих пор очень состоятельна, так как мой отец обладает полумиллионом годового дохода, но испытала много несчастий; я сам, когда мне было лет пять или шесть, был похищен предателем - гувернёром и целых пятнадцать лет не видел своего родителя. С тех пор как я стал взрослым, с тех пор как я свободен и завишу только от себя, я разыскиваю его, но тщетно. И вот это письмо вашего друга Синдбада извещает меня, что он в Париже и разрешает мне обратиться к вам, чтобы узнать о нём.

— В самом деле, всё, что вы рассказываете, чрезвычайно интересно, — сказал граф, глядя с мрачным удовольствием на развязного молодого человека, отмеченного какой-то сатанинской красотой.

— Вы прекрасно сделали, что последовали совету моего друга Синдбада, потому что ваш отец здесь и разыскивает вас.

Граф, с той самой минуты как вошёл в гостиную, не сводил глаз с молодого человека; он восхищался уверенностью его взгляда и твёрдостью его голоса, но при столь естественных словах, как:

"Ваш отец здесь и разыскивает вас", Андреа подскочил и воскликнул:

— Мой отец! Мой отец здесь!
— Разумеется, — отвечал Монте - Кристо, — ваш отец майор Бартоломео Кавальканти.

Ужас, написанный на лице молодого человека, мгновенно исчез.

— Да, правда, — сказал он, — майор Бартоломео Кавальканти. Так вы говорите, граф, что мой дорогой отец здесь?

— Да, сударь. Мало того, я только что с ним разговаривал; всё, что он мне рассказал о своём любимом сыне, давно потерянном, меня очень растрогало, поистине его страдания, его опасения, его надежды могли бы составить трогательную поэму. И вот однажды его уведомили, что похитители его сына предлагают возвратить его или сообщить, где он находится, за довольно значительную сумму. Но ничто не могло остановить любящего отца; эта сумма была им отослана на пьемонтскую границу, и вместе с ней визированный паспорт для Италии. Вы, кажется, были в то время на юге Франции?

— Да, граф, — отвечал с несколько смущённым видом Андреа, — да, я был на юге Франции.
— Вас в Ницце должен был ожидать экипаж?

— Совершенно верно: он доставил меня из Ниццы в Геную; из Генуи в Турин, из Турина в Шамбери, из Шамбери в Пон - де - Бовуазен, из Пон - де - Бовуазена в Париж.
— Превосходно! Он всё время надеялся встретить вас в пути, так как ехал той же дорогой, вот почему и для вас был намечен такой маршрут.

— Но, — заметил Андреа, — если бы мой дорогой отец меня и встретил, я сомневаюсь, чтобы он меня узнал; я несколько изменился, с тех пор как мы потеряли друг друга из виду.
— А голос крови! — сказал Монте - Кристо.
— Да, верно, — ответил молодой человек, — я не подумал о голосе крови!

— Одно только беспокоит маркиза Кавальканти, — продолжал Монте - Кристо, — а именно: что вы делали, пока были в разлуке с ним? как обращались с вами ваши угнетатели? относились ли к вам с тем уважением, которого требовало ваше происхождение? не потускнели ли вследствие ваших нравственных страданий, в сто раз более тяжёлых, чем страдания физические, дарования, которыми так щедро наделила вас природа, и считаете ли вы себя в состоянии снова занять то высокое положение, на которое вы имеете право?

                                               — из приключенческого ромаан французского писателя Александра Дюма - «Граф Монте - Кристо»

Там, где так прикольно, где десять бесстыдниц
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Примечание. «Декамерон» — собрание ста новелл итальянского писателя Джованни Боккаччо. Одна из самых знаменитых книг раннего итальянского Ренессанса, написана приблизительно в 1352 – 1354 годы. Название происходит от древне греческого δέκα «десять» и ἡμέρα «день», буквально переводясь как «Десятиднев».
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

А я, когда дочку рожала, схватки участились и не было сил расслабиться, меня трясло просто от боли и я начала причитать «Спасите, помогите! Спасите, помогите!» Акушерка заходит и говорит, что я прямо как Винни - Пух, когда он в норе у Кролика застрял.

У меня роды вторые – стремительные. От начала схваток до крика малышки прошло 50 минут, я только слышала крик акушерки: «Не дыши, а то ребёнок в форточку вылетит».

А мы пеленать на кошке учились. Она была в восторге! Кстати, скажу я вам, ребёнка легче запеленать, чем кошку… Ребёнок хоть не убегает…

Ожидание меня убивало. Мой муж подливал масла в огонь: каждый вечер он делал круг по залу с подаренной нам для малыша коляской, «тормозил» у дивана, где я сидела и спрашивал меня: «Где ребёнок?»

                                                                                                                                                                     Приколы рожениц (отрывок)
                                                                                                                                                                               Автор: Елена Долгих

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ, ГЛАВА ПЕРВАЯ ( ФРАГМЕНТ )

«Нет, это чёрт знает что!» — подумала Эмма.

Она перевернулась на живот, положила «Декамерон» между локтей, натянула подушку на уши и попыталась сосредоточиться.

Она уже видела, как будет начинаться этот спектакль.

У входа в зал зрителей вместо билетёров встречают монахи в низко надвинутых на глаза капюшонах:

они проверяют билеты и провожают зрителей на места в тёмном зале, освещая дорогу и номера кресел старинными, фонарями.

Надо будет сбегать в Эрмитаж и присмотреть подходящий фонарь, зарисовать…

А сцена с самого начала открыта и освещена только синеватой бутафорской луной.

Сцена изображает площадь Флоренции, с тёмным фонтаном и порталом церкви.

Над порталом надпись: «Memento mori» — «Помни о смерти».

Время от времени по сцене будут проходить монахи с тележкой — «собиратели трупов».

И колокол, обязательно всё время должен бить колокол, — «По ком звонит колокол…».

Надо, чтобы ещё до начала спектакля в зале веяло смертью.

Вот на этом фоне и будут десять весельчаков рассказывать свои истории.

А всё же трудно поверить, что так оно и было: кругом чума, смерть, горе, а посреди всего этого — галантные мужчины и изящные женщины ублажают друг друга романтическими и озорными байками.

Вот у нас — и не чума, а простая кожная инфекция, какие то и дело вспыхивают в родильных домах, а слёз, а истерик!..

Или так измельчал народ? И что им, глупым бабам, не лежится?

Не терпится за пелёнки приняться?

Господи, как представишь себе, так руки опускаются: тридцать подгузников, тридцать тонких пелёнок, столько же байковых — зима.

И каждую простирнуть, прокипятить, с двух сторон прогладить. С ума сойти!

На Западе матери давно пользуются бумажными пелёнками и непромокаемыми штанишками: что бы нашим заодно с их драгоценной электроникой прихватить парочку действительно необходимых изобретений?

Так ведь нет, до такого экономического шпионажа они не додумаются.

А ведь это тоже деньги. Впрочем, ну их. Надо сосредоточиться на «Декамероне».

В палате одна из женщин заплакала в голос, ей тотчас стала вторить другая.

Эмма поняла, что сосредоточиться ей никак не удастся, и хотела уже сказать что - нибудь этим рёвам, но её опередила Зина, «женщина без определённого места жительства», как называли её врачи при обходе, а попросту говоря, бродяжка, бичиха.

— Бабоньки! — смеясь, заговорила она. — Вы бы хоть по очереди скулили, а не хором. В ушах звон стоит. Пропадёт молоко с расстройства, тогда узнаете, почём фунт лиха.
— В самом деле, дорогие мамочки, потише бы… — всё же не удержалась Эмма.

— Отвлечься бы чем - нибудь от мрачных мыслей! — вздохнула толстушка Ирина, которую в палате все звали Иришкой за добрый нрав и домашнюю какую-то уютность.
— Может, кто анекдот расскажет?.. — поддержала её Зина.

И тут Эмму осенило. Она подняла над головой «Декамерон»:

— Дорогие мамаши! Кто из вас читал эту книгу — «Декамерон» Боккаччо?

Кто читал, кто нет.

— Так вот, — продолжала Эмма, — для нечитавших объясняю популярно. В этой книге рассказывается о том, как десять юношей и девушек во время чумы покинули Флоренцию, уехали за город и сами себе устроили карантин как раз на десять дней, как и у нас.

И каждый день они по очереди рассказывали друг другу разные истории о любви, счастливой и трагической, о проделках ловких любовников.

Вот я и думаю, а не устроить ли нам здесь свой «Декамерон»?

Нас как раз десять и у нас впереди десять дней. Мы можем рассказать друг дружке сто разных историй. Ну, как вам моя идейка?

Все будто только и ждали этих слов: анекдоты и рассказы о семейных заботах всем давно уже приелись.

— Придумано здорово! — заявила Иришка. — И предлагаю начать с самого начала, то есть с рассказов о первой любви. Только, чур, я рассказываю последняя, потому что я стесняюсь!
— А чего стесняться-то? Аль мы все не бабы, не одним местом любим? — засмеялась Зина,

— А ты какое место имеешь в виду? — прищурившись, спросила её эффектная блондинка с заграничным именем Альбина,
— Она имеет в виду сердце! — на всякий случай поторопилась ответить за Зину Валентина, как позже выяснилось, «дама из номенклатуры».

— Ах, сердце!.. — разочарованно протянула Альбина и равнодушно зевнула.

Но было видно, что она просто дразнит Валентину, а сама по себе идея рассказов по очереди ей нравится, глаза у неё так и блестели.
                                                                                                 — из книги Юлии Николаевны Вознесенской - «Женский Декамерон»

( кадр из телесериала «Декамерон» 2024 )