На обратной стороне Сказки

Рождественская ночь прозрачна и светла,
Рогатый месяц льёт свой свет беззвучно,
Скрипит промёрзший снег под кожей башмака,
А на душе не по Рождественскому грустно.

***
Не принесло мне чуда, Рождество,
И женщина, что ждал, дверь не открыла,
Возможно, заблудилась далеко,
А может просто - напросто забыла!

***
Прости, Господь, я не виню тебя,
Что делать, если жизнь вот так сложилась,
А я всю ночь в окошко наблюдал,
Но двери мои так и не открылись!

                                                               Грустное Рождество... (отрывок)
                                                                              Автор: Сильвер13

Неживой зверь. ( Фрагмент )

Зажил шерстяной баран в детской, в углу, за нянькиным сундуком.

Катя его любила, и от любви этой делался он с каждым днём грязнее и хохлатее, и всё тише говорил ласковое мэ-э.

И оттого, что он стал грязный, мама не позволяла сажать его с собой за обедом.

За обедом вообще стало невесело.

Папа молчал, мама молчала.

Никто даже не оборачивался, когда Катя после пирожного делала реверанс и говорила тоненьким голосом умной девочки:

– Мерси, папа! Мерси, мама!

Как-то раз сели обедать совсем без мамы.

Та вернулась домой уже после супа и громко кричала ещё из передней, что на катке было очень много народа.

А когда она подошла к столу, папа взглянул на неё и вдруг треснул графин об пол.

– Что с вами? – крикнула мама.
– А то, что у вас кофточка на спине расстёгнута.

Он закричал ещё что-то, но нянька схватила Катю со стула и потащила в детскую.

После этого много дней не видела Катя ни папы, ни мамы, и вся жизнь пошла какая-то ненастоящая.

Приносили из кухни прислугин обед, приходила кухарка, шепталась с няней:

– А он ей… а она ему… Да ты, говорит… В-вон! А она ему… а он ей…

Шептали, шуршали.

Стали приходить из кухни какие-то бабы с лисьими мордами, моргали на Катю, спрашивали у няньки, шептали, шуршали:

– А он ей… В-вон! А она ему…

Нянька часто уходила со двора.

Тогда лисьи бабы забирались в детскую, шарили по углам и грозили Кате корявым пальцем.

А без баб было ещё хуже. Страшно.

В большие комнаты ходить было нельзя: пусто, гулко.

Портьеры на дверях отдувались, часы на камине тикали строго. И везде было «это»:

– А он ей… А она ему…

В детской перед обедом углы делались темнее, точно шевелились.

А в углу трещала огневица – печкина дочка, щёлкала заслонкой, скалила красные зубы и жрала дрова.

Подходить к ней нельзя было: она злющая, укусила раз Катю за палец. Больше не подманит.

Всё было неспокойное, не такое, как прежде.

Жилось тихо только за сундуком, где поселился шерстяной баран, неживой зверь.

Питался он карандашами, старой ленточкой, нянькиными очками, – что Бог пошлёт, смотрел на Катю кротко и ласково, не перечил ей ни в чём и всё понимал.

                                                                                                                                                                 Неживой зверь (отрывок)
                                                                                                                                                                     Автор: Н. А. Тэффи

Расстрелять ..  без промедления

Вчера, о смерти размышляя,
Ожесточилась вдруг душа моя.
Печальный день! Природа вековая
Из тьмы лесов смотрела на меня.

И нестерпимая тоска разъединенья
Пронзила сердце мне, и в этот миг
Всё, всё услышал я – и трав вечерних пенье,
И речь воды, и камня мёртвый крик.

И я, живой, скитался над полями,
Входил без страха в лес,
И мысли мертвецов прозрачными столбами
Вокруг меня вставали до небес.

                                                                                Вчера, о смерти размышляя (отрывок)
                                                                                           Автор: Николай Заболоцкий

Гимн Свободе_ Песнь о Соколе _ Поэма М. Горького в музыке (720P_HD)

Часть 3. Глава 5. ( Фрагмент )

— Ну, что же, долго нам ещё тебя умаливать? Развяжешь ли ты, наконец, свой скверный язык? — крикнул он и изо всей силы ударил прикладом ружья о землю.

Милица вздрогнула от этого неожиданного грубого движения и подняла на него испуганные глаза.

Но ни одним словом не отозвалась на эту выходку.

Тогда рыжий, указывая на неё пальцем, проговорил, отчеканивая каждое слово:

— И о чём тут разговаривать долго, я не понимаю. Мальчишку поймали с поличным. Ясно, как день, он шпионил за нами. Да и видно по всему, что он переодетый барчонок: ишь руки y него какие нежные, без единой мозоли, барчонок и есть, видать сразу. Много их развелось, таких барчат - шпионов, которые помогают на каждом шагу проклятым русским. Ну, a раз шпион — y нас суд короткий: расстрелять и баста.

— Расстрелять! Расстрелять, понятно, и без промедления! — подхватили и остальные солдаты.

Милица невольно похолодела от этих криков.

Неужели же они убьют её, приведут в исполнение их страшную угрозу?

Она дышала теперь тяжело и неровно; ей не хватало воздуху в груди.

Страдальческими глазами обвела девушка мучителей и неожиданно остановилась взглядом на лице молодого солдата - галичанина.

Их глаза встретились и на минуту юноша опустил свои.

В следующий же миг он поднял их снова и заговорил, обращаясь к остальным:

— Как можем мы расстрелять мальчика, почти ребёнка, да ещё без всякого суда и разрешения начальства? Смотрите, не влетело бы нам!

— Вот тебе раз! Что это вам пришла за ерунда в голову, мой милейший коллега, — загоготал своим грубым, резким смехом рябой австриец. — Да сами-то мы не начальники здесь разве, если желаете знать? В этом сарае, по крайней мере?

— A всё - таки неудобно как-то. И что касается меня, то я ради общего же блага посоветовал бы отложит это дело до утра. A утром отвести мальчика прямо к лейтенанту фон Шульцу.

И, произнеся эти слова, Грацановский снова взглянул на Милицу беглым взглядом.

Робкая надежда шевельнулась в сердце последней.

Она инстинктивно почувствовала, что молодой солдат на её стороне и слабая краска румянца окрасила её щеки.

Вдруг рябой австриец тяжело бросился в сено, сладко зевнул во весь рот и, потягиваясь, протянул внезапно размякшим голосом.

— И то правда: расстрелять его мы всегда успеем, a сейчас, ей Богу же, чертовски хочется спать. Свяжите мальчишку и пусть ждёт своей участи до рассвета. Но что хотите, a не к каким лейтенантам фон Шульцам, по-моему, не стоит его тащить, управимся и своими силами, право, нечего из-за такой мелюзги беспокоить господина лейтенанта.

И прежде чем могла опомниться Милица, двое солдат схватили её и крепко скрутили ей, Бог весть откуда взявшимися, верёвками руки и ноги.

Третий, так грубо и резко толкнул её, что она не устояла на связанных ногах и, потеряв равновесие, тяжело упала на землю.

                                                                                 — из повести для юношества Лидии Чарской - «Игорь и Милица (Соколята)»

Всё ещё в отдалении .. Всё ещё стихнет ( © )

Под коньячок, под шашлычок
Братва гуляет братва гуляет
Да к той девчонке под бочок
Что рядом с тобою шагает

Есть в ресторане балычок
Оркестр нам песенки сыграет
Ты Роза спой под коньячок
А ты Сэмён станцуй нам на эстраде

А в ресторане шум и гам
Звенят гитары и братва гуляет
Смех раздаётся тут и там
Братва про всё на свете забывает

                                                                     Братва гуляет
                                                          Автор: Сергей Малашкин

Часть 2. Глав 16. Пробуждение ( Фрагмент )

Словно колокол церковный прозвучал в отдалении и стих.

Опустил голову и матрос, слышит в тишине, как побаливает на ноге гниющая ранка, и беспокоится: не доходит ли тяжкий запах до Жегулёва?

И хочется ему не то чтобы умереть, а — не быть. Не быть.

И от осеннего ли похолодевшего воздуха и тёмных осенних ночей, от вражды ли мужичьей и насмешек грубых — начинают ему мерещиться волчьи острые морды.

Правда, появились уже и волки в окрестных лесах, изредка и воют тихонько, словно подучиваясь к зимнему настоящему вою, изредка и скотинку потаскивают, но людей не трогают, — однако боится их матрос, как никогда ничего не боялся.

Свой страх он скрывает от всех, но уже новыми глазами смотрит в темноту леса, боится его не только ночью, но и днём далеко отходить от стана не решается.

И ночью, заслышав издали тихий неуверенный вой, холодеет он от смертельной тоски: что-то созвучное своей доле слышит он в одиноком, злом и скорбном голосе лесного, несчастного, всеми ненавидимого зверя.

А утром, осторожно справившись о волках, удивляется, что никто этого воя и не слыхал.

Всё резче с каждым часом намечались зловещие перемены, но, как в мороке живущий, ничего не видел и не понимал Жегулёв.

Как море в отлив, отходил неслышно народ, оставляя на песке лёгкие отбросы да крохи своей жизни, и уже зияла кругом молчаливая пустота, — а он всё ещё слепо жил в отошедшем шуме и движении валов.

До дна опустошённый, отдавший всё, что призван был отдать, выпитый до капли, как бокал с драгоценнейшим вином, — прозрачно светлел он среди беспорядка пиршественного стола и всё ещё ждал жаждущих уст, когда уже к новым пирам и горько - радостным отравам разошлись и званые и незваные.

С жестокостью того, кто бессмертен и не чтит маленьких жизней, которыми насыщается, с божественной справедливостью безликого покидал его народ и устремлялся к новым судьбам и новые призывал жертвы, — новые возжигал огни на невидимых алтарях своих.

Даже того как будто не замечал Жегулёв, что подозрительно участились встречи и перестрелки со стражниками и солдатами, и всегда была в этих встречах неожиданность, намёк на засаду.

Действительно выдавал ли их кто, или естественно лишились они той незримой защиты, что давал народ, — но временами положение становилось угрожающим.

Мало - помалу, сами того не замечая, перешли они из нападающих в бегущие и всё ещё не понимали, что это идёт смертный конец, и всё ещё искали оправдания: осень идёт, дороги трудны, войск прибавили, — но завтра будет по-старому, по-хорошему.

Укрепляла ещё в надеждах шайка Васьки Щёголя, по-прежнему многолюдная, разгульная и удачливая: не понимали, что от других корней питается кривое дерево, поганый сук, облепленный вороньём.

                                                                                           — из социального романа Леонида Николаевича Андреева - «Сашка Жегулёв»

( кадр из фильма «Место встречи изменить нельзя» 1979 )

Идите ...  и живите с миром

Не надо лезть в чужую жизнь руками,
Пытаться её как-то исправлять.
Судить, как будто неподсудны сами,
И умные советы раздавать.
Кричать другим: "Неправильно живёте"
И выводами гвозди забивать,
Совсем забыв, что вы по сердцу бьёте,
Чужую жизнь по правилам ломать.
В себе сначала как-то разберитесь
И загляните в тёмные углы.
Быть может, вы немало удивитесь,
Своих грехов увидев кандалы.
Живите с миром, не гневите Бога,
Зачем вам камни за душой носить?
Однажды их оставьте за порогом.
Самим намного легче станет жить.

                                                                    Не надо лезть в чужую жизнь руками
                                                                                   Автор: Оксана Аистова

Глава 2. ( Фрагмент )

Шериф лежал, и глазки на его большом круглом лице мигали.

Может быть, я ничего и не сказал. Может, меня и не было.

– Кто в совете? Или они скрываются?
– Один из них сидит вот тут,

– сказал шериф и катнул свою большую круглую башку по плечам, чтобы указать на одного из соседей.

Голова откатилась на место, пальцы выпустили мою карточку, которая упала на пол, кружась в слабой струе вентилятора, глазки снова мигнули, и он как будто погрузился на дно илистого водоёма.

Он сделал всё, что мог, и отпасовал мяч партнёру.

– Вы член совета? – спросил я соседа, на которого было указано.

Это был просто сосед, созданный богом по своему образу и подобию: в белой рубашке, чёрной бабочке на резинках и джинсах с плетёными подтяжками.

Город – выше пояса, деревня – ниже пояса.

Оба голоса наши.

– Ага, – сказал он.

Он у нас главный, – почтительно заметил другой сосед, старый выскочка с лысым бугристым черепом и лицом, которого он сам не мог вспомнить от одного бритья до другого,

– из тех сморчков, которые крутятся под ногами и садятся на стул, если большие люди оставят его свободным, и пытаются вылезти на таких вот замечаниях.

– Вы председатель? – спросил я первого соседа.
– Да, – ответил он.

– Не откажетесь сообщить мне своё имя?
– А чего скрывать? Дольф Пилсбери.
– Рад познакомиться, мистер Пилсбери, – сказал я и протянул ему руку.

Не поднимаясь, он взял её так, словно ему подали рабочий конец мокасиновой змеи в период линьки.

– Мистер Пилсбери, – сказал я, – в силу своего положения вы, безусловно, осведомлены о ситуации, связанной с заключением контракта на постройку школы. Вы, несомненно, заинтересованы в том, чтобы правда об этой ситуации стала достоянием общественности.
– Тут нет никакой ситуации, – ответил м-р Пилсбери.

– Ситуации, может, и нет, – сказал я, – зато жульничество налицо.
– Нет тут никакой ситуации. Совет собирается и принимает смету, которая ему представлена. Смету Д.Х. Мура.

– Смета этого Д.Х. Мура – низкая смета?
– Не совсем.

– Иначе говоря, не низкая?
– Ну, – сказал м-р Пилсбери, и по лицу его пробежала тень, которую можно было приписать рези в кишечнике. – Если хотите, можно и так сказать.

– Прекрасно, так и запишем.

– Извиняюсь, – тень исчезла с лица м-ра Пилсбери, и он выпрямился на стуле так порывисто, как будто его укололи булавкой.

– Вы вот ведёте такие разговоры, а у нас всё делается по закону. Никто не может указывать совету, какую смету ему принять. Всякий может принести свою грошовую смету, но принимать её совет не обязан. Нет, сэр. Совет договаривается с тем, кто может хорошо выполнить работы.

– А кто это приносил грошовую смету?
– Есть такой Джеферс, – проворчал м-р Пилсбери, словно это имя пробуждало у него неприятные воспоминания.

– Компания «Джеферс констракшн»? – спросил я.
– Да.

– Чем же не подошла вам «Джеферс констракшн»?
– Совет выбирает того подрядчика, который может хорошо выполнить работы, и всех остальных это не касается.

Я вынул карандаш и набросал кое - что в блокноте. Потом сказал м-ру Пилсбери:

– Вот, послушайте. – И начал читать: – «Мистер Дольф Пилсбери, председатель совета округа Мейзон, заявил, что подряд на строительство школы округа Мейзон отдан Д.Х. Муру, несмотря на то, что его проект не является экономичным, ибо совету нужен такой подрядчик, «который может хорошо выполнить работы». Как заявил мистер Пилсбери, экономичный проект, представленный компанией «Джеферс констракшн», был отвергнут. Мистер Пилсбери заявил также…»

– Извиняюсь… – м-р Пилсбери сидел очень прямо, но не как на булавке, а как на раскалённом пятаке, – извиняюсь! Ничего я не заявлял. Вы тут написали и говорите, что я заявлял. Извиняюсь, но…

Шериф грузно повернулся в кресле и уставился на м-ра Пилсбери.

– Дольф, скажи этому лопуху, чтобы катился отсюда.
– Ничего я не заявлял, – сказал Дольф, – и катитесь отсюда.

– Сейчас, – ответил я и спрятал блокнот в карман. – Но не будете ли вы так добры сказать мне, где сидит Старк?

– Так я и знал, – взорвался шериф и, опустив ноги на пол с грохотом рухнувшей печной трубы, впился в меня апоплексическим взглядом. – Это Старк, так я и знал, что Старк!

– Чем вам насолил Старк? – спросил я.
– Господи боже мой! – взревел шериф, и лицо его побагровело от невозможности извергнуть слова, скопившиеся в организме.

– Чванится он, вот что, – высказался м-р Дольф Пилсбери. – Пролез в казначеи и чванится.

– Он – негритянский прихвостень, – почтительно вставил старый, лысый шишкоголовый сморчок.

– И он, и он, – в озарении указал на меня м-р Пилсбери, – он тоже негритянский прихвостень. Бьюсь об заклад…
– Зря, – сказал я, – пальцем в небо. Но раз уж вы подняли этот вопрос, при чём тут симпатии к неграм?

– То-то и оно! – воскликнул м-р Пилсбери, как человек за бортом, поймавший спасительную доску. – «Джеферс констракшн» как раз и…

– Ты, Дольф, – рявкнул на него шериф, – заткнись наконец и скажи ему, чтобы катился отсюда.

– Катитесь отсюда, – сказал м-р Пилсбери послушно, но без особой энергии.
– Сейчас, – ответил я и вышел в вестибюль.

                                                                — из романа американского писателя Роберта Пенна Уоррена - «Вся королевская рать»

( кадр из телесериала «Спрут» 1984 - 2001 )