Решил войти ― перемени походку ( © )

Материя, добрейшая праматерь, нас всех зовёт друг с другом породниться.

Сравниться и поймать себя на слове, чтоб воплотиться в образную речь:

Что впереди? ― Великая страна. И люди и предметы ― как китайцы: все всем родня и все на всех похожи, и где десяток ― там и миллион.

Великая и чуждая страна. Решил войти ― перемени походку.

И оглянись: не много ли теряешь? Где ― то, что ты любил?

Где здравый смысл? ― Навылет в грудь, не перейдя границы: до слова «как» ― и сразу наповал!..

                                                                                                                                                                            Материя, добрейшая праматерь…
                                                                                                                                                                                   Автор: Карабчиевский Ю. А.

Глава XI Где ваши локоны? ( Фрагмент )

В то время как Остап осматривал 2-й дом Старсобеса, Ипполит Матвеевич, выйдя из дворницкой и чувствуя холод в бритой голове, двинулся по улицам родного города.

По мостовой бежала светлая весенняя вода.

Стоял непрерывный треск и цокот от падающих с крыш бриллиантовых капель.

Воробьи охотились за навозом. Солнце сидело на всех крышах.

Золотые битюги нарочито громко гремели копытами по обнажённой мостовой и, склонив уши долу, с удовольствием прислушивались к собственному стуку.

На сырых телеграфных столбах ёжились мокрые объявления с расплывшимися химическими буквами:
__________________________________________________________

«Обучаю игре на гитаре по цифровой системе»
__________________________________________________________

и
_____________________________________________________________________________________________

«Даю уроки обществоведения для готовящихся в народную консерваторию».
_____________________________________________________________________________________________

Взвод красноармейцев в зимних шлемах неустрашимо пересекал лужу, начинавшуюся у магазина Старгико и тянувшуюся вплоть до здания Губплана, фронтон которого был увенчан гипсовыми тиграми, победами и кобрами.

Ипполит Матвеевич шёл, с интересом посматривая на встречных и поперечных прохожих.

Он, который прожил в России всю жизнь и революцию, видел, как ломался, перелицовывался и менялся быт.

Он привык к этому, но оказалось, что он привык к этому только в одной точке земного шара – в уездном городе N.

Приехав в родной город, он увидел, что ничего не понимает.

Ему было неловко и странно, как если бы он и впрямь был эмигрантом и сейчас только приехал из Парижа.

В прежнее время, проезжая по городу в экипаже, он обязательно встречал знакомых или же известных ему с лица людей.

Сейчас он прошёл уже четыре квартала по улице Ленских событий, но знакомые не встречались.

Они исчезли, а может быть, постарели так, что их нельзя было узнать, а может быть, сделались неузнаваемыми, потому что носили другую одежду, другие шляпы.

Может быть, они переменили походку. Во всяком случае, их не было.

Ипполит Матвеевич шёл бледный, холодный, потерянный.

Он совсем забыл, что ему нужно разыскивать жилотдел или то, что от жилотдела осталось.

Вместо того он без смысла переходил с тротуара на тротуар, сворачивал в переулки, где распустившиеся битюги совсем уже нарочно стучали копытами; в переулках было больше зимы и кое - где попадался лёд цвета кариозного зуба.

Весь город был другого цвета.

Синие дома стали зелёными, жёлтые – серыми, с каланчи исчезли бомбы, по ней не ходил больше пожарный, и на улицах было гораздо шумнее, чем это помнилось Ипполиту Матвеевичу.

На Большой Пушкинской Ипполита Матвеевича удивили никогда не виданные им в Старгороде рельсы и трамвайные столбы с проводами.

Ипполит Матвеевич не читал газет и не знал, что к первому маю в Старгороде собираются открыть две трамвайные линии: Вокзальную и Привозную.

То Ипполиту Матвеевичу казалось, что он никогда не покидал Старгород, то Старгород представлялся ему местом совершенно незнакомым.

В таких мыслях он дошёл до улицы Маркса и Энгельса.

В этом месте к нему вернулось детское ощущение, что вот сейчас из-за угла двухэтажного дома с длинным балконом обязательно должен выйти знакомый.

Ипполит Матвеевич даже приостановился в ожидании. Но знакомый не вышел.

Сначала из-за угла показался стекольщик с ящиком бемского стекла и буханкой замазки медного цвета.

Выдвинулся из-за угла франт в замшевой кепке с кожаным жёлтым козырьком.

За ним выбежали дети – школьники первой ступени с книжками в ремешках.

Вдруг Ипполит Матвеевич почувствовал жар в ладонях и прохладу в животе.

Прямо на него шёл незнакомый гражданин с добрым лицом, держа на весу, как виолончель, стул.

Ипполит Матвеевич, которым неожиданно овладела икота, всмотрелся и сразу узнал свой стул.

Да! Это был гамбсовский стул, обитый потемневшим в революционных бурях английским ситцем в цветочках, это был ореховый стул с гнутыми ножками.

Ипполит Матвеевич почувствовал себя так, как будто бы ему выпалили в ухо.

– Точить ножи - ножницы, бритвы править! – закричал вблизи баритональный бас.

И сейчас же донеслось тонкое эхо:

– Паять, пачинять!..

- Московская гайзета «Звестие», журнал «Смехач», «Красная Нива»,«Старгородская правда»!..

Где-то наверху со звоном высадили стекло. Потрясая город, проехал грузовик Мельстроя.

Засвистел милиционер. Жизнь кипела и переливалась через край.

Времени терять было нечего.
                                                                                            — из сатирического романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова - «Двенадцать стульев»