Усмешка

Мы обучились в той стране
отменно благостной науке:
ценить в порвавшейся струне
её неизданные звуки.

                                  -- из книги стихов (так называемых «гариков») Игоря Губермана - «Второй Иерусалимский дневник»

Теперь, оставшись не у дел, он, кажется, находил некоторое утешение, перебирая эти вырезки и вновь обращаясь мыслью к недавним событиям, ещё свежим в его памяти; а может быть, его поддерживала и надежда на лучшее будущее.

С какой-то весёлой иронией он показывал мне образчики самой беспардонной и злонамеренной клеветы, которой пытались очернить его безупречное поведение.

Он видел в них дань тому интересу, который проявляла к нему публика.

— Вы хотите знать, что люди думают обо мне? — спросил он меня однажды. — Вот тут есть кое - что. Прочитайте. — И он протянул мне пачку вырезок, содержавших самые ожесточенные нападки на него — в одних его изображали хитрым и коварным врагом народа, в других — круглым невеждой, одержимым страстью к разрушению.

Лично я не мог не восхищаться твёрдостью его духа.

Как раз этой твёрдости не хватало тем, кто клеветал на него.

Явная ложь не возбуждала его гнева.

Очевидное недоразумение не могло, по-видимому, вывести его из себя.

— На что вы надеетесь? — спросил он меня, когда я написал для одного из журналов правдивый очерк о его деятельности, который, кстати сказать, так и не был напечатан.

Я пытался добиться у него признания: ведь верит же он всё - таки, что его пример сможет в будущем вызвать широкий и благоприятный для него отклик.

Но я так и не мог понять, согласен он со мной или нет.

— У людей короткая память, — продолжал он, — они быстро всё забывают. О человеке помнят, пока он у всех на глазах и чем - нибудь привлекает общее внимание. Это может быть снижение платы за газ или организация оркестра, исполняющего классическую музыку. Публике нравятся сильные и только сильные люди, хорошие они или плохие — всё равно, я в этом убедился. Стоит кому - нибудь — отдельному лицу или корпорации — оказаться сильнее меня, начать травить меня, сорить деньгами, спаивать людей пивом и сулить им золотые горы — и песенка моя спета. Со мной именно это и случилось. Я столкнулся с мощной корпорацией, которая, по крайней мере в данное время, оказалась сильнее меня. И теперь мне остаётся только одно — уехать куда - нибудь и стать сильнее, а каким способом я этого добьюсь, не имеет значения. Что людям до нас с вами, до наших идеалов, до наших забот о благе общества; людей привлекает только сила и занимательное зрелище. И обмануть их ничего не стоит. Хищные корпорации пустили в ход юристов, политических деятелей, прессу, представили меня в жалком и смешном виде. И люди забыли обо мне. Если бы я мог добыть миллион или хотя бы пятьсот тысяч долларов и задать этой корпорации хорошую трепку, они стали бы меня боготворить — но только до поры. А потом пришлось бы доставать новые пятьсот тысяч долларов или ещё что - нибудь придумывать.

— Всё это так, — отозвался я. — И всё же «vox populi — vox dei»  /«Глас народа — глас божий» ( лат. ). / .

Сидя однажды вечером у порога его домика, который находился в очень скромном квартале города, я спросил:

— Вы очень огорчились, потерпев в этот раз поражение?

— Ничуть, — ответил он. — Действие и противодействие — таков закон. Думаю, что всё это со временем выправится, во всяком случае, так бы должно быть. А впрочем, как знать. Но, думается мне, придёт время, появится человек, который сумеет дать людям то, что им действительно нужно, то, что они должны иметь, и он победит. Не уверен, конечно, но надеюсь, что так и будет. Ведь жизнь идет вперёд.

Его худощавое молодое лицо было спокойно, бледно - голубые глаза глядели задумчиво.

Казалось, перенесённые им испытания не омрачили его духа.

— Вы на всё смотрите с философской точки зрения?

— Постольку поскольку, — сказал он. — Видите ли, люди говорят, будто всё, что я делал, все мои заботы о чужом благе свидетельствуют только о моей никчёмности. Что ж, возможно. Может быть, личный интерес и есть закон жизни и лучший её двигатель. Я ещё не знаю. Но сочувствую я, разумеется, совершенно другому. Одна газета писала обо мне: «Его бы следовало засадить в каторжную тюрьму, пусть бы там тачал сапоги». А другая посоветовала мне заняться чем - нибудь таким, что не превышало бы моих способностей, дробить камни или выгребать нечистоты. Почти все сходились на том, — добавил он, и усмешка шевельнулась в уголках его большого выразительного рта, — что я хорошо сделаю, если буду сидеть смирно, а ещё лучше, если уберусь куда - нибудь подальше. Они хотят, чтобы я уехал из города. Для них это был бы наилучший выход.

Казалось, он подавил усмешку, которая вновь готова была появиться на его губах.

                                                            -- фрагмент из рассказа американского писателя Теодора Драйзера - «Мэр и его избиратели»

( художник  Лученко Евгений Дмитриевич , картина "Обходчик" 1954 )