Ключи к реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ключи к реальности » Эволюция человечества » Человек в этом мире


Человек в этом мире

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Мы ждём ребёнка

Иллюстрация от 22. 11. 2024 г.

Сяду у кромки воды безымянного моря,
Где равнодушный прибой размывает реальность,
Слушать звенящих песчинок мелодию хора,
Песнь нерождённых - незыблемую виртуальность.

Буквы из строчек молчанья неоновых рыбок,
Шелест страниц никогда не написанной книги,
Новую вечность встречают привычной улыбкой ...
Сколько их будет ещё до скончания мига?

Слушая их, я придумаю имя живое,
Из нерождённых один - тот, кого я услышал
Примет то имя, оно ему станет душою,
Хор своё пенье продолжит, но на голос тише.

В мире другом, в суете органической слизи
Воля живая изменит случайность движенья,
И подчиняясь закону, призвавшему к жизни,
Имя оденется плотью и примет рожденье.

                                                                      Рождение Души
                                                                      Автор: Дубовит

Мне делают массаж самые сильные и нежные мужские руки, пол вокруг меня осыпан розами, воздух благоухает какими - то дико приятными ароматами, в теле такое блаженство...и ничего больше не надо...

Противное трещание будильника. Просыпаюсь. Это был всего лишь сон. С кислым лицом пытаюсь зарыться под одеяло, но вспоминаю, что беременна... тихо скулю в подушку.

Хочу стакан свежевыжатого персикового сока, но вместо этого получаю утреннюю тошноту. Слышится скрип кровати - муж встаёт с дивана. Идет на кухню, включает свет. Слышится звук открываемой дверцы холодильника и шуршание чего - то, похожего а фольгу. Муж возвращается... Садится на кровать. Превозмогая тошноту, поворачиваю голову - вижу силуэт мужа в тусклом свете окна... прислушиваюсь... Хруст шоколада... Он есть шоколад! В 6.30 утра. Хруст прекращается. Муж снова ложится... Наверное, уже спит. Сколько сейчас времени?

Пытаюсь встать на ноги, но ноги не слушаются. Такое чувство, что ноги живут своей жизнью, и им совершенно безразличен тот факт, что мне хочется на них встать. Собираю все остатки своей воли в кулак и всё - таки встаю. Стою. Качаюсь. Засыпаю на ходу. Как тот бычок. Как я его сейчас понимаю! Тошнит... собираюсь пойти в ванну, но правая ступня обнаруживает под собой резиновую утку... КОТ! Хочется убить кота. Наклоняюсь, пытаясь как - то придержать приступ тошноты. Поднимаю утку с пола. Утка при этом издаёт наипротивнейший писк, который режет уши.

Морщусь. Несу утку в ванную - всё  равно по пути. В ванной меня недоброжелательно, каким - то странно опухшим узкоглазым лицом, встречает зеркало. Присматриваюсь, понимаю, что лицо всё - таки принадлежит мне. Хочу открыть кран, но что - то мешает. Смотрю на руку - это утка. Ставлю утку на полку. Умываюсь. Чищу зубы, обнаруживая в себе ненависть ко вкусу зубной пасты. О неприятном и мучительном прощании с недавно съеденной селёдкой можно и умолчать. А так всё было хорошо. Запах чего - то противного мешает жить. Иду на запах.

Бельё мужа - замоченное мной вчера утром и обещанное быть выстиранным им вчера вечером. Стираю бельё, пытаясь задержать дыхание и переборот тошноту. Иду будить мужа. Муж отмахивается, но, кажется, за его непонятным ворчанием слышу  "Уже встаю"... Успокаиваюсь , иду на кухню. Делаю бутерброды и ем селёдку. Откуда - то снизу слышу странные кричаще - орущие звуки баса... Ах, да, это кот. "Жрать давай!". Даю. Кот смачно хрустит кормом. Я смачно грызу селёдку. Через 5 минут муж смачно грызёт бутерброды. Хочу стакан свежевыжатого персикового сока, но вместо этого получаю грязную посуду.

Мою посуду, вдыхая ненавистный запах чистящего средства. Иду в зал, спотыкаюсь об кота. Пытаюсь быть с ним ласковой. По дороге собираю с пола разбросанные тапочки и мягкие игрушки. Кот. По пути провожаю мужа, морщась и шарахаясь от наипротивнейшего запаха его лосьона после бритья (который, я , кстати, дарила ему сама всего пару месяцев назад).

Снова смотрю в зеркало. Пугаюсь меньше. Иду в зал. Слышу звук льющейся воды. Муж забыл выключить воду. Возвращаюсь в ванну, закрываю кран.

Хочу стакан свежевыжатого персикового сока , но вместо этого получаю кошачью кучку в лотке. Убираю. Иду в зал. Включаю телевизор. Хочу послушать спокойную расслабляющую музыку, но вместо этого получаю истошные вопли Киркорова. Морщусь. Вздрагиваю от телефонного звонка. Мама. Да, мама, я уже проснулась. Нет, мама, ничего удивительного - я всегда встаю в 6 утра. Да, мама, меня тошнит. Нет, мама, я не хочу есть, потому что меня тошнит. Странно, что меня тошнит? Так не должно быть? Почему так? Да наверное, потому что я беременна. Ты и так прекрасно помнишь? Тогда я не знаю, почему меня тошнит.

Что хочу? Стакан свежевыжатого персикового сока. Да, только это и ничего больше. Сходить в магазин? Нет, до зарплаты мужа 2 недели - а в тумбочке 500 рублей. Его же надо чем - то кормить. Вчера? Грустный голос? Это когда было? Вечером? Ах, да. Просто я весь день хотела кильку. Вечером муж принёс. А кот её съел.. А так всё нормально. Включаю компьютер, захожу на сайт будущих мам. Нахожу кучу признаков разных заболеваний и осложнений. Понимаю, что все они есть у меня. Пугаюсь, выключаю компьютер. Хочу стакан свежевыжатого персикового сока, но вместо этого иду на кухню готовить ужин мужу, вдыхая ненавистный запах макарон. Пытаюсь поесть сама, но не могу.

Убираюсь в квартире, превозмогая тошноту. Жду вечера под одеялом. Набираю смс мужу с просьбой купить персиковый сок - пусть даже не свежевыжатый! Вечером приходит муж, приносит ананасовый сок - персикового не было. Чувствую себя, словно по мне пробежался табун лошадей. Болит голова. Кормлю мужа. Пытаюсь поесть сама, но не могу. Принимаю душ, принимаю объятья мужа, поцелуи с отвратительным запахом табака и слова любви, вдыхая запах его тела... Наконец, бегу к унитазу. Мне легче.

Теперь я могу сесть перед телевизором, расслабиться и выпить свой стакан АНАНАСОВОГО сока. Хотя мелькание на экране вызывает привычную наглую тошноту. Наливаю стакан сока. Ставлю его на тумбочку возле кровати. Сажусь под одеяло. Через 5 минут на тумбочку прыгает кот и роняет стакан моего АНАНАСОВОГО СОКА на пол. Сок достается ковру... Хочется убить кота. Чищу ковёр. Сока почему - то уже не хочется.

Всё, чего я хочу - спать. И никогда не просыпаться. Несколько часов вою в подушку, слушая храп мужа, так и не сходившего в душ. Ненавижу кота, мужа, себя, утку, ананасовый сок и почему - то малиновый ковёр на полу.

Морщусь от резких запахов и пытаюсь заснуть, чтобы забыть о тошноте. Убейте меня. Только ночью. Так, чтобы я не проснулась. Потому что если я проснусь, меня снова начнет тошнить.

Всем сладких снов!

                                                                                                                                                Один день из жизни беременной женщины
                                                                                                                                                     Автор: Карина Мантисса Смирнова

Человек в этом мире

0

2

Персики под вечным небом

Каков был довременный мир -
Чей может высказать язык?
Кто Твердь и Землю - "Верх" и "Низ"
Без качеств и без форм постиг?

"Был древний хаос", - говорят.
Кто чёткости добился в нём?
В том, что кружилось и неслось,
Кто разобрался? Как поймём?

Во тьме без дна и без краёв
Свет зародился от чего?
Как два начала "инь" и "ян"
Образовали вещество?

"Девятислойный" небосвод
Когда послойно разберут?
Всё чьим - то создано трудом!
Кем начат этот вечный труд?

К чему привязаны концы
Небесной сети? И навес
На чём же держится? И где
Тот "стержень полюса небес"?

                                                    Вопросы к небу ("Каков был довременный мир…") Отрывок
                                                                 Поэт: Цюй Юань Перевод: Адалис А.Е.

Русалка утонувшие женщины превращаются в русалок Stive Morgan Siren Song

Папа стоял на коленях на самой пляжной кромке и его, как маленького, тянул за руку рослый мокрый парень, один из отряда бугристых спасательных кариатид (*), которые обычно сутками торчали на своей деревянной вышке, обжираясь мороженым, заигрывая с курортницами, но по большей части, конечно, дурея от скуки.

– Вы в порядке, товарищ? – спрашивал парень у папы, участливо выставив зад в пламенеющих плавках, и из толпы любопытствующих кто - то ответил укоризненным баском:
– Какое в порядке! Не видишь! Потоп человек!
– Не потоп, а баба его потопла, – поправили басовитого, и папа, наконец вырвав у парня руку, вдруг мягко и глухо охнул и упал ничком, будто игрушка, которую случайно пихнули локтем с насиженного места.

Спасатель распрямился, растеряно озираясь, но сквозь кольцо отдыхающих уже пробивалась, покрикивая, белая и юркая, как моторка, докторша – и точно такая же белая и юркая, но уже настоящая моторка крутилась у буйков, нарезая взволнованные круги, и с неё с беззвучным плеском ныряли в гладкие волны другие спасатели, перекрикиваясь далёкими, колокольными, молодыми голосами.

– Ишь ты, жена утонула, а сам целый, – не то укорил, не то позавидовал кто - то невидимый, неразличимый в голой, потной, гомонящей толпе, и папа, словно услышав эти слова, тотчас поднялся – весь, как недоеденный Лидочкой персик, облепленный тяжёлым бурым песком.

Он вдруг задрал голову к небу и погрозил кулаками кому - то сверху – жестом такой древней и страшной силы, что он не был даже человеческим. Шаловливая волнишка решилась подлизаться к нему, припала к розовым, детским каким - то пяткам, но вдруг перепугалась и бросилась назад, в море – к своим. Папа обвёл отдыхающих голыми мокрыми глазами.

– Нет, – сказал он вдруг совершенно спокойно. – Это всё неправда. Нам пора обедать. Мы сейчас пойдём обедать. Где моя дочь?

Лидочка выдернула из кулака тёти Мани маленькую, липкую от персикового сока руку и бросилась прочь, увязая в сыпучем, горячем – сыпуче и горячо. Что - то отчётливо лопалось у неё в голове, маленькими частыми взрывами – словно срабатывали крошечные предохранители и, не выдержав напряжения, перегорали – один за другим, один за другим. Пока не стёрлось всё, что нужно было стереть.

(Только тринадцать лет спустя, глядя по Би - би - си неторопливую документалку про семью орангутангов, Лидочка внутренне запнулась, когда самец, едва отбивший детёныша у аллигатора, выскочил на берег, по - человечески, хрипло завыл и вдруг поднял изувеченного мёртвого малыша к небу – не то карая, не то укоряя, не то пытаясь понять.

Лидочка поморщилась, голову вдруг заволокло сальной мутью, будто она смотрела на мир сквозь захватанные жирными пальцами очки – чужие, с чужими диоптриями, прихваченные впопыхах с чужого стола. Ничего не получалось. Ничего.

А потом самец бережно положил детёныша на землю и все орангутанги по очереди обнюхали неподвижное изувеченное тельце, как будто попрощались, и гуськом ушли прочь, ссутуленные эволюцией, нелепые, мгновенно и счастливо всё забывшие, потому что забыть для них – это и означало жить.

Жалко, правда? – спросил Лужбин, часто смаргивая – как все осознанно жесткие люди, он охотно лил слёзы по пустякам. Лидочка согласно кивнула. Плакать от жалости её отучили ещё в училище, в девять лет. Персик хочешь? – Лужбин смущённо потянулся к тарелке с фруктами, вот чёрт, разнюнился, как баба. Нет, сказала Лидочка. Извини. У меня на персики аллергия.)

Дети устроены крепко, очень крепко. Сколько ни пыталась повзрослевшая Лидочка вспомнить лето восемьдесят пятого года не до, а после 24 июля – не получалось ничего, кроме болезненных и ярких вспышек. Покрывало на кровати в номере – бело - голубое, в цветах. Папа, целые сутки пролежавший на соседней кровати – лицом к стене, на затылке – сквозь рыжеватый пух – розовая, беззащитная кожа.

В самолёте – Лидочка первый раз в жизни летела в самолёте! – затянутая в синее и очень красивая тётенька разносила на подносе леденцы «Взлётные» – махонькие, вдвое меньше обычных, удивительные. Лидочка взяла один и, как учила мамочка, тихо сказала спасибо. Возьми ещё, девочка, – разрешила стюардесса, и сквозь приветливый профессиональный оскал, сквозь толсто, как на бутерброд, намазанный тональный крем «Балет» проступили вполне человеческие участливые морщинки. Спасибо, снова прошептала Лидочка и взяла ещё одну конфетку. В самолёте было интересно, но душно и пахло хвойным освежителем воздуха и призраком чьей - то очень давней рвоты. Все шесть часов, что они летели до Энска, папа проплакал. Без остановки. Целые шесть часов.

Кто тогда взвалил на себя все невозможные хлопоты, кто собирал документы, добывал гроб, кто помог перевезти его через всю страну – кто? Лидочка так и не узнала. На похороны её не взяли, и она – под присмотром молчаливой, оснащённой вязальными спицами соседки – осталась дома и степенно играла со своими куклами.

Куклы варили суп и ходили в гости, а гэдээровская Лёля с золотыми скрипучими волосами даже вышла замуж за зайца. Она была ростом чуть поменьше самой Лидочки, эта Лёля, так что мамочка даже перешила ей одно из Лидочкиных платьев – белое, праздничное, с ужасным ожогом на груди от неосторожного утюга. Мамочка спрятала ожог под большим бантом и теперь бело - шёлковая Лёля была просто обречена на вечные матримониальные устремления (**). Кем ты работаешь, Лёля? Я? Невестой!

Когда зазвенел дверной звонок, Лидочка как раз соображала, кого назначить Лёле и зайцу в ребёночки – лупоглазого щенка или пластмассового Гурвинёка, у которого двигались ручки.

Соседка в четыре приёма (снять очки, положить очки, уронить клубок, потереть поясницу) попыталась извлечь себя из кресла, но Лидочка уже неслась в прихожую, подпрыгивая от счастья – мамочка, это мамочка пришла, я знаю! Соседка наконец - то вырвалась из мебельного плена и украдкой перекрестилась.

За дверью стояла женщина – Лидочке совершенно незнакомая – в платье невероятного, тревожного, ночного цвета. Она была очень красивая – очень, куда там стюардессе. Почти такая же красивая, как мамочка. Только губы чересчур красные. Женщина не глядя отодвинула Лидочку в сторону, словно небольшой и не слишком ценный предмет, и вошла в дом.

– А где мама? – спросила Лидочка и заранее растянула рот, чтобы половчее зареветь.
– Умерла, – очень спокойно ответила женщина, и соседка ещё раз перекрестилась.
– А папа? – что такое «умерла» Лидочка не знала, но рёв на всякий случай отменила.

Губы у женщины чуть - чуть дрогнули, как будто она собиралась поцеловать воздух, а потом передумала.

– Твой папа скоро вернётся, – сказала она и наконец - то посмотрела на Лидочку.

Глаза у женщины оказались серо - голубые, прозрачные, гладкие и с каким-то сложным сизоватым переливом на самом дне. А у мамочки глаза были рыжие. Рыжие и весёлые – как у рыжей весёлой собаки. И потом – дальше, всю жизнь – больше всего на свете Лидочка боялась это забыть.

                                                                                                                            из романа Марины Степновой - «Женщины Лазаря»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) один из отряда бугристых спасательных кариатид - Кариатида — скульптурное изображение стоящей задрапированной женской фигуры, поддерживающей балку перекрытия в здании. Заменяет колонну или пилястру (1), используется также как элемент декоративного оформления. Название происходит от древнегреческого слова «Καρυάτιδες», что переводится как «жительницы Карии». Кария — это регион в Малой Азии, известный своим храмом Артемиды, где жрицы несли на своих головах корзины с фруктами в дар богине Артемиде.
(1)  или пилястру - Пилястра — вертикальный архитектурный выступ на стене толщиной около 1/3 или 1/6 ширины, напоминающий по форме колонну и выполняющий декоративную функцию. Конструкция пилястры полностью повторяет конструкцию колонны.

(**) матримониальные устремления - Матримониальные отношения - это супружеские отношения.

Человек в этом мире

0

3

От чего ты бежишь ?

от чего ты бежишь, расскажи мне, раскрой тайны,
ты можешь мне верить, правда, я никогда не предам.
когда будешь готов вдруг, зажги мне костёр сигнальный,
я почувствую, верь мне, прочту по твоим глазам.

я душу продавать тебе только согласен,
думай, что хочешь, я только тебе открыт.
я будто пьян, мой взор, как и твой неясен,
и орган под ребрами толстой броней покрыт.

я отдам тебе все инструкции и пароли,
хотя, кажется мне, ты давно уже в курсе всех дел.
я готов потерпеть всё, это малая часть боли,
что ты мог бы мне причинить, если бы захотел.

с такими, как ты начинаешь курить чаще,
чтобы частично связать этот запах только с тобой.
а я бросил курить, будто с этим борюсь. обманщик.
просто дым сигарет перестал мне дарить покой.

                                                                                   от чего ты бежишь? (отрывок)
                                                                                              Автор: Кёя Ли

Лишайник на камнях бывает серый, чёрный, жёлтый и оранжевый, смотря какого цвета были глаза птицы, увидевшей это место первой.

Чтобы поймать пугливого коня, надо сделать вид, что идёшь мимо. Я застала время, когда на Озерах не было никого, кроме Боба, а в единственной избушке в Туре, чёрной и страшной развалюхе, Таракай рисовал своих барсов, бродяг и чудесных дев.

Вот они мы: две крошечные женщины на краю бесконечного плато. Если смотреть сверху — мы неотличимы друг от друга. Для тех, кто сейчас может смотреть сверху, мы пока даже не слишком отличаемся от редких деревьев. Кони под нами терпеливо ждут. Им всё равно.

— В каком смысле — «нет»? — переспрашиваю я.

Ася молчит. Её «нет» — щелчок выключателя, прервавший нормальное течение жизни. В её молчании слышно, как с тихим шелестом рушатся наши роли. Те, кто может сейчас нас видеть, слегка поворачивают головы. Тень их любопытства отзывается во мне азартной дрожью, которую я не хочу, не имею права замечать. Мне нельзя.

Я хватаюсь за единственную здравую мысль:

— На стоянке что - то забыла? Надо было сказать, нельзя же так…

Ася качает головой и замирает, по - совиному моргая. Я в ступоре смотрю на неё сверху вниз. Надо что - то говорить, спрашивать, убеждать, но в голове ни единой мысли, ни одного слова — одна пустота, зыбкое дымчатое пространство.

Я бессмысленно рассматриваю Асю. У неё обычное, чуть мальчишеское лицо. Прямой, слегка обгорелый нос, не большой и не маленький; обычный грязноватый походный загар, обычный походный прыщик на подбородке. Обычные печальные тени у бледного рта. Тёмные глаза под длинными узкими бровями смотрят куда - то за моё плечо — или даже не смотрят никуда. Неподвижное, застывшее лицо — как маска, как окно в заброшенной избушке.

Да она же просто ждёт, пока я отстану, вдруг понимаю я. Как на светофоре.

Я цежу:

— Не валяй дурака. Куда ты с голой жопой в горы намылилась? Хватит дурью маяться, поехали уже, время позднее…

Слова сыпятся сами собой, гладкие и гадкие чужие слова. Я снова открываю рот, ещё не зная, что из меня вывалится — что-то безликое, чуждое и злое. Но сказать ничего не успеваю: Ася вдруг подбирается в седле, оскаливает мелкие ровные зубы и изо всех сил пихает Суйлу пятками в бока. Тот послушно суется вперёд, протискивается между Карашем и ивняком, цепляется арчимаком (*) за моё седло.

Коленка Аси — твёрдая и неожиданно неприятно тёплая — больно утыкается в мою голень. Ох, раздавит сейчас нам обеим ноги, думаю я, осаживая Караша.

Лицо Аси сжимается в кулак. Оно вдруг делается живым, злым и упрямым, будто в драку, — да что ж это такое, что с ней делать, не в самом же деле драться, уговаривать, бить морду, сдёрнуть с коня, связать… блин, Костя, наверное, уже психует, на базе потеряют, будут искать, неловко, подстава… Ася сердито вскрикивает. Суйла снова пытается продраться выше по тропе, и тут я, не успев понять, что делаю, цапаю его за повод.

Несколько секунд мы выдираем друг у друга повод — тяжёлое сопение, отдающее утренней овсянкой, табаком и молочной шоколадкой, костлявые лапки, влажные и грязноватые, царапучие обломанные ногти. Грубый ремень обдирает красную от холода кожу. Отпускаем разом, будто обжёгшись.

Ася, морщась, обтирает ладонь об колено. Выпятив челюсть и стараясь выглядеть спокойной, я снимаю повод с шеи Суйлы. Хорошо, чомбур (**) длинный. Я перекручиваюсь в седле, привязывая его к задней луке.

Руки трясутся, и вместо нормального узла получается ненадёжная путаница. Зашипев, я начинаю заново. От напряжения ноет спина — я чувствую, как Ася буравит меня ненавидящим взглядом, слышу её короткое редкое дыхание.

Узел наконец ложится как надо, и я дёргаю верёвку, затягивая последнюю петлю. На буксир. Как ребёнка, слишком большого, чтобы умоститься в родительском седле, и слишком маленького, чтобы хоть как - то управлять конём.

— Вот так, — буркаю я, всё ещё глядя на узел. Все нелепо, неправильно, отвратительно.  — Слушай, я не знаю, что ты… почему ты… но…

Не сумев найти слова, я поднимаю глаза. Ася, поджав губы, медленно сползает с коня на землю.

— Да ты чего?! — вырывается у меня.

Ася, цепляясь за кусты, протискивается мимо коней, поправляет лямки рюкзака и молча уходит по тропе наверх.

Я выбираюсь из ивняка и притормаживаю, чтобы не наступать Асе на пятки. Передо мной лежит плавный подъём плато. Слева за Озерами небо набухает лиловым, там посверкивает, но далеко: наверное, пронесёт. Серо - багровые, зубчатые, в оранжевых пятнах лишайников скалы Замков нависают впереди над тропой, облитые желтеющим светом.

Чёрт знает, сколько уже времени. Когда Костя поймет, что мы так и не догнали группу? Может, только на базе, но, скорее всего, перед скачком вниз. А может, уже понял, что всё обернулось не так просто.

Воображение подкидывает разъяренного матерящегося Костю, едущего через поляны. Или вконец озверевшего Генчика. Я оглядываюсь, даже выжидаю какое - то время — но поляны пусты. Ну и хорошо. Не хочу, чтобы меня застали такой растерянной. Я понятия не имею, что делать с этой чокнутой, но, кажется, если в эту историю влезет кто - то ещё, станет только хуже.

Ася тем временем быстро приближается к Замкам.

Тропа мягкая, ласковая — торфяная канавка, пробитая копытами в поросли карликовой берёзы, совсем коротенькой, не выше щиколотки, ещё не обросшей толком листьями. Здесь ещё весна. Синие раструбы горечавок торчат прямо из ягеля. Фиалки теснятся кучками, от бледно - жёлтых до глубоко пурпурных, и мелькают изредка розовые, вывернутые наизнанку колокольца отцветающего кандыка (***).

(У меня был шок, когда я увидела это впервые, ступор, паралич.

Был зелёный, буреющий потихоньку июль, северный склон на высоком перевале, слишком крутой спуск, на котором пришлось спешиться. Я сползла с коня, уже собралась сделать первый шаг, да так и застыла с поднятой ногой: поставить её было некуда.

Под ногами не было травы, не было земли, только — нежные, хрупкие, крошечные, разные цветы. Они были невыносимо, необъяснимо прекрасны. Они — были.

                                                                                                                                 из мистического  хоррора Карины Шаинян - «Саспыга»

____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) цепляется арчимаком  за моё седло - Арчимак — это специальная сумка, в которой транспортируются вещи на коне. Представляет собой две сумки, соединённые между собой ремнями. Одна сумка находится с левого бока лошади, а вторая — с правого. Один ремень крепится на седле, а второй — за задней лукой (1) седла.
(1) За задней лукой седла - Задняя лука седла — жёсткий элемент, ограничивающий всадника сзади. Она немного выше передней луки и нужна для обеспечения комфортной уверенной посадки.

(**) Хорошо, чомбур  длинный - Чумбур - Ремешок или верёвка, с помощью которой привязывают лошадь, когда она находится в недоуздке (1).
(1) когда она находится в недоуздке - Недоуздок» — это конская уздечка без удил и с одним поводом. Недоуздок используют для вывода лошадей из загона, а также для держания животного на привязи.

(***) отцветающего кандыка - Многолетнее травянистое луковичное растение, род семейства Лилейные. Ранневесенний эфемероид (1) горных лесов. Кандык распространён преимущественно в горных районах Северной Америки, а также в горах Европы, Кавказа, южной части Сибири, Японии и Маньчжурии.
(1) Эфемероид горных лесов - Эфемероиды — экологическая группа многолетних травянистых растений с очень коротким вегетационным периодом, приходящимся на наиболее благоприятное время года. Период вегетации эфемероидов может приходиться на раннюю весну (различные виды тюльпана, крокусы, пролеска, ветреница, хохлатка, вероника весенняя, гусиный лук жёлтый и др.) или на осень (безвременник). После образования плодов жизненные процессы приостанавливаются, а надземная часть растения полностью отмирает. Однако оно не погибает, так как остаются подземные органы (луковицы, клубни или корневища), в которых за период вегетации был накоплен запас питательных веществ. В боле благоприятный для растения период вегетация возобновляется.

Человек в этом мире

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


phpBB [video]


Вы здесь » Ключи к реальности » Эволюция человечества » Человек в этом мире