СОЛЬ

Мёд… молоко…
Масло с редькою в сборе…
Недалеко
До поваренной соли.

Съел я её —
Не измерить кулём,
даже вагон —
Это малая малость!
Как равноправная
За столом
Вместе со всеми
Она появлялась.

Детство крестьянское —
Это не рай
И не кондитерская
Со сластями.
— Солоно?
— Солоно, мама!
— Давай
Ешь на здоровье
И крепни костями!
Ел я
По маминой просьбе
И креп,
Грудь подставляя
Под ливни и грозы.
Тысячу раз
Сыпал соль я на хлеб,
На комоватые,
Мягкие ноздри.
                                             Соль (отрывок)
                                         Автор: Виктор Боков

Всю осень и зиму Трофим почти не вставал с постели: тяжело болел.

Ныло в пояснице, ломило в плечах, крутило руки, ноги, да так, что хотелось кричать, выть на всю хату.

Приезжал из города сын, Роман, возил Трофима в больницу.

Доктор, о котором говорили в деревне разное (рассказывали будто он — это ж надо додуматься! — не перевязывает раны бинтом, а заклеивает клеем, пробовал даже приклеить корове хвост, когда та было оторвала его, замотав за куст шиповника), долго осматривал Трофима, прикладывал трубочку то к спине, то к груди, слушал, странно как-то морщил лоб, будто перед этим проглотил кислую сливу, потом сел за стол и объявил, что ничего страшного нет, обычное недомогание, простуда.

Он выписал на продолговатом листочке бумаги порошков, мазей, посоветовал Трофиму чаще парить свои старые кости в горячей воде, теплей укрываться ночью и «к весне, дед, будешь танцевать польку».

Трофим ни чуточки не поверил доктору — слишком уж молод он был, да и если бы разбирался хоть сколько - нибудь в болезнях, разве занимался бы глупостями: приклеивал корове оторванный хвост, — однако же пил порошки, натирался мазями, грел в печи, в чугунке, воду и парил ноги, совсем не снимал с себя ни днём, ни ночью кожуха и валенок.

И всё поглядывал на окна, ждал весны, тепла.

«Выберусь вот на зелёную травку, отогреюсь на солнце, тогда и поправлюсь» — думал он.

Проскрипела полозьями под окнами зима. Отвыли, отгуляли метели. Отзвенели ледяным звоном морозы.

Всё чаще и чаще начало показываться из-за туч солнце.

Закапала сначала скупо, потом гуще, веселей весенняя капель.

Оголилась, жирно зачернела земля.

Вернулись из тёплых краев ласточки, стали вить по застрешьям гнёзда, защебетали, радуясь весне, теплу.

Зазеленели луга, оделись в летний убор деревья.

Пророкотал, прокатился, словно на разбитой колымаге, по небу из края в край гром.

Пошло в трубку жито.

Ладный поднялся над землёй ячмень, загорелись огуречным цветом грядки на огородах.

По последнему разу окучили картошку.

И во дворах послышался перезвон кос — люди отбивали их, точили; подгоняли косовища, ручки — готовились к косьбе.

А здоровье к Трофиму так и не возвращалось.

По-прежнему ныла поясница, ломило спину, крутило руки, ноги.

И всё чаще, выйдя во двор, он со щемящей болью и сожалением вспоминал доктора, к которому зимой возил его сын, Роман, слова доктора, сказанные им, наверное, затем, чтобы обнадежить, утешить старика — «к весне, дед, будешь танцевать польку».

И про себя печально усмехался.

«Оттанцевал я, должно быть, своё. Пора!.. И так зажился на этом свете — слава богу, восьмой десяток разменял…»

Нельзя сказать, что Трофиму очень уж не хотелось умирать, покидать этот свет.

Просто лежала на душе какая-то непонятная тоска, сожаление.

Почему тосковал, о чем сожалел — он и сам хорошо не знал.

Казалось иной раз, что не всё ещё сделано, не всему даден надлежащий лад, не всё познано, пережито, и впереди его ждёт нечто необычайное, ради чего он и родился на этот свет, ради чего и жил, работал столько лет.

И опять же — что именно ждёт его, зачем ему надо жить — додуматься никак не мог.

И всё это непонятное, неведомое вынуждало его терпеть боль, пить горькие.

Как дубовая кора, порошки, греть в чугунах воду и парить ноги, не снимать с себя ни днём, ни ночью кожуха, словом, держаться за жизнь, как, должно быть, держится за неё, не хочет умирать всё живое…

                                                                                                                                                    -- фрагмент из рассказа Бориса Саченко - «Соль»

Столица парнишку сгубила.. И вышел я вслед за толпой

Столица парнишку сгубила.. И вышел я вслед за толпой - Переделанная строчка из старинного романса "У церкви стояла карета"

Как всегда, шумит и ярко светит,
Будто отгоняя бесов прочь,
Город, что за жизнь мою в ответе
В эту судьбовыносную ночь.

Столько долгих лет в него врастала,
Верность добровольную храня.
Если вдруг уеду я с вокзала,
Вспомнит ли — прохожую меня,

Что любила плавный ход трамвая,
Но при этом топала пешком,
Улицы и скверики листая.
Обживала город словно дом…

… Прикипел сиреневою пеной
К парковой скамейке майский день.
Вечер обдал ледяной сиреной.
Коброй в стойке вытянулась тень.

Тёплое остыло. Слишком поздно.
Самокаты с шелестом скользят
И пугают тех, кто в эйрподсах (*).
Оставаться в городе нельзя.

                                                                      Столичный город (отрывок)
                                                                                 Автор: Артемьевна

(*) И пугают тех, кто в эйрподсах - AirPods — это беспроводные Bluetooth - наушники от компании Apple. Они представляют собой два раздельных наушника (так называемые TWS - наушники), которые используют жесты для взаимодействия с пользователем. Например, вынимание наушника из уха приостанавливает воспроизведение, а возврат на место — продолжает его. Двойное касание наушника позволяет запустить голосового ассистента Siri или управлять воспроизведением музыки.

Часть 1. Глава 3 ( Фрагмент )

Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его не рассудит какого - нибудь общего житейского вопроса или юридического запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом случае и очень тонко подведёт доказательства, а в заключение ещё почти всегда нагрубит тому, кто с ним о чём - нибудь посоветуется.

Между тем сам как двадцать пять лет назад определился в какую-то канцелярию писцом, так в этой должности и дожил до седых волос.

Ни ему самому и никому другому и в голову не приходило, чтоб он пошёл выше.

Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить; на словах он решал всё ясно и легко, особенно что касалось других; но как только нужно было двинуть пальцем, тронуться с места — словом, применить им же созданную теорию к делу и дать ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, — он был совсем другой человек: тут его не хватало — ему вдруг и тяжело делалось, и нездоровилось, то неловко, то другое дело случится, за которое он тоже не примется, а если и примется, так не дай Бог что выйдет.

Точно ребёнок: там недоглядит, тут не знает каких - нибудь пустяков, там опоздает и кончит тем, что бросит дело на половине или примется за него с конца и так всё изгадит, что и поправить никак нельзя, да ещё он же потом и браниться станет.

Отец его, провинциальный подьячий старого времени, назначал было сыну в наследство искусство и опытность хождения по чужим делам и своё ловко пройдённое поприще служения в присутственном месте; но судьба распорядилась иначе.

Отец, учившийся сам когда-то по-русски на медные деньги, не хотел, чтоб сын его отставал от времени, и пожелал поучить чему - нибудь, кроме мудрёной науки хождения по делам.

Он года три посылал его к священнику учиться по-латыни.

Способный от природы мальчик в три года прошёл латынскую грамматику и синтаксис и начал было разбирать Корнелия Непота (*), но отец решил, что довольно и того, что он знал, что уж и эти познания дают ему огромное преимущество над старым поколением и что, наконец, дальнейшие занятия могут, пожалуй, повредить службе в присутственных местах.

Шестнадцатилетний Михей, не зная, что делать с своей латынью, стал в доме родителей забывать её, но зато, в ожидании чести присутствовать в земском или уездном суде, присутствовал пока на всех пирушках отца, и в этой-то школе, среди откровенных бесед, до тонкости развился ум молодого человека.

Он с юношескою впечатлительностью вслушивался в рассказы отца и товарищей его о разных гражданских и уголовных делах, о любопытных случаях, которые проходили через руки всех этих подьячих старого времени.

Но всё это ни к чему не повело.

Из Михея не выработался делец и крючкотворец, хотя все старания отца и клонились к этому и, конечно, увенчались бы успехом, если б судьба не разрушила замыслов старика.

Михей действительно усвоил себе всю теорию отцовских бесед, оставалось только применить её к делу, но за смертью отца он не успел поступить в суд и был увезён в Петербург каким-то благодетелем, который нашёл ему место писца в одном департаменте, да потом и забыл о нём.

Так Тарантьев и остался только теоретиком на всю жизнь.

В петербургской службе ему нечего было делать с своею латынью и с тонкой теорией вершать по своему произволу правые и неправые дела; а между тем он носил и сознавал в себе дремлющую силу, запертую в нём враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление, как бывали запираемы, по сказкам, в тесных заколдованных стенах духи зла, лишённые силы вредить.

Может быть, от этого сознания бесполезной силы в себе Тарантьев был груб в обращении, недоброжелателен, постоянно сердит и бранчив.

Он с горечью и презрением смотрел на свои настоящие занятия: на переписыванье бумаг, на подшиванье дел и т. п.

Ему вдали улыбалась только одна последняя надежда: перейти служить по винным откупам.

На этой дороге он видел единственную выгодную замену поприща, завещанного ему отцом и не достигнутого.

А в ожидании этого готовая и созданная ему отцом теория деятельности и жизни, теория взяток и лукавства, миновав главное и достойное её поприще в провинции, применилась ко всем мелочам его ничтожного существования в Петербурге, вкралась во все его приятельские отношения за недостатком официальных.

Он был взяточник в душе, по теории, ухитрялся брать взятки, за неимением дел и просителей, с сослуживцев, с приятелей, Бог знает как и за что — заставлял, где и кого только мог, то хитростью, то назойливостью, угощать себя, требовал от всех незаслуженного уважения, был придирчив.

Его никогда не смущал стыд за поношенное платье, но он не чужд был тревоги, если в перспективе дня не было у него громадного обеда, с приличным количеством вина и водки.

От этого он в кругу своих знакомых играл роль большой сторожевой собаки, которая лает на всех, не даёт никому пошевелиться, но которая в то же время непременно схватит на лету кусок мяса, откуда и куда бы он ни летел.

                                                                                                                            -- из романа Ивана Александровича Гончарова - «Обломов»
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) и начал было разбирать Корнелия Непота - Корнелий Непот (лат. Cornelius Nepos) — древнеримский историк и биограф, живший примерно в около 100 года до н. э. — после 32 года до н. э.. Принадлежал к сословию всадников, был другом Марка Туллия Цицерона, Тита Помпония Аттика и Гая Валерия Катулла, который посвятил ему книгу стихотворений.
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Каникулы строгого режима» 2009 )

По мотиву левых маршев

Она вошла... И всё затихло:
Беседы и бокалов звон,
И женщины вдруг сразу сникли,
Мужчины же со всех сторон

Её глазами поедали,
Впадая в бешеный экстаз,
Но жёны рядышком стояли
И "просекали" всё на раз.

И по причинам самым разным
Засобирались прочь скорей,
Из зоны уводя опасной
Своих воспрянувших мужей.

Но зря... Она не замечала
Вокруг сегодня никого
И очень скоро заскучала...
Ей лишь хотелось одного:

Чтобы увёз её отсюда,
Подальше от слепой тоски
Лихой красавец безрассудный
В уютный домик у реки.

Чтоб полыхал камин... И свечи
Дарили свой волшебный свет,
И на озябнувшие плечи
Накинут был пушистый плед...

                                                                  Королева бала (отрывок)
                                                                      Автор: Доскач Сергей

Комплимент как искусство женской речи. Фрагмент сериала "королева мечей"

Оливия Бранд ( Фрагмент )

Среди гостей был модный поэт – высокий, статный мужчина с вьющимися волосами, и Оливия, как я заметил, не сводила с него глаз.

Он же, польщённый таким вниманием, провозглашал тосты за её здоровье и рассыпался в любезностях, довольно слащавых и безвкусных.

Был там ещё известный писатель, редактировавший журнал анархистов; вдохновлённый красотой новой гостьи, он с особым красноречием обрушивался на богатство и социальное неравенство, попутно извергая на Оливию поток полупьяных комплиментов.

Впоследствии я часто встречал его у Оливии, и никогда он не мог исчерпать запаса своих дифирамбов.

Был там ещё… впрочем, не довольно ли?

Достаточно сказать, что за столом сидело по крайней мере человек двадцать мужчин и женщин разного возраста, разных занятий и убеждений, и все они, казалось, видели в Оливии королеву вечера.

Да она и правда была самой интересной и красивой из всех присутствующих женщин.

Бесшабашное веселье тех предвоенных лет! Сколько угодно коктейлей и шотландского виски!

Надо сказать, что Кассио оказался весьма щедрым хозяином.

К полуночи он пригласил нас всех к себе на квартиру в старом Гросвеноре, где опять было вино, музыка, сигары и где разговор ещё больше оживился.

Не было конца остротам и шуткам, весёлой болтовне о том о сём, обо всём на свете.

Помнится, одно обстоятельство привлекло тогда моё внимание и возбудило любопытство к этой молодой особе: какая-то ревнивая неприязнь к Оливии Бранд моей знакомой, с которой я был на том вечере.

Это ревнивое чувство не было связано с её отношением ко мне.

Она любила другого, и, хотя в то время он был далеко, её симпатии безраздельно принадлежали ему.

Но какие тирады я услышал по пути домой!

Какие колкие замечания о жизни Оливии!

Собственно говоря, кто она такая?

Выскочка, провинциальное ничтожество!

Жена лесопромышленника с Дальнего Запада, у которого, правда, куча денег, но сам он круглый невежда, чурбан неотёсанный!

Кстати, почему она живёт одна здесь, в Нью - Йорке, а он где-то там на Западе работает для неё?

А очень просто!

Потому что Оливия Бранд бессердечная авантюристка, не стесняющаяся жить на деньги человека, которого презирает и стыдится!

Она просто - напросто паразит, никчёмное создание, да ещё с претензиями на литературный и художественный вкус!

Воображает, что задаёт тон! Это она-то! Господи!

Ну уж и образец изысканности, нечего сказать! Деньги, деньги, деньги!

Роскошная квартира на Риверсайд - Драйв! Шикарный автомобиль!

Нацепила все свои меха и драгоценности, водит за собой целую свиту любовников и ещё смеет являться в Гринвич - Виллидж и рассуждать о правах трудящихся и о теориях Маркса и Кропоткина, она, видите ли, увлекается социализмом и левым движением!

Подумать только!

Каждый уважающий себя радикал должен держаться подальше от подобных фокусниц!

Экая лицемерка!

Вот уж подлинно гроб повапленный! (*)

(Боюсь, что мои эпитеты и сравнения несколько сумбурны, – что поделаешь, именно так выражалась моя приятельница.)

Однако это уже становится интересным, подумал я.

Что-то, видно, есть в этой Оливии Бранд, если она смогла вызвать такую бурю ненависти со стороны женщины тоже весьма незаурядной.

Кроме того, она в самом деле очень красива.

Где она живёт?

Она как будто не обратила на меня никакого внимания.

  -- из сборника психологических очерков и портретных новелл американского писателя Теодора Драйзера - «Галерея женщин»
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Вот уж подлинно гроб повапленный! - «Гроб повапленный» — устаревшее выражение, которое используется в двух основных значениях:
О чём-либо, что прикрывается внешним блеском, но по сути ничтожно, пусто, никуда не годно.
О внешне привлекательном, но гнусном, отвратительном человеке.
Происхождение выражения связано с Евангелием от Матфея (Мф. 23:27). Христос сравнивает лицемеров с «гробами повапленными, которые красивы снаружи, а внутри полны мёртвых костей и всякой мерзости».
Первоначально «гроб повапленный» означал гроб, покрашенный вапой (вапь, вапа — по-древнерусски «краска»).
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из телесериала  «Королева мечей» 2000 - 2001 )

В красоте родных просторов

Я покинул дом когда-то,
Позвала дорога вдаль.
Не мала была утрата,
Но светла была печаль.

И годами с грустью нежной —
Меж иных любых тревог —
Угол отчий, мир мой прежний
Я в душе моей берёг.

Да и не было помехи
Взять и вспомнить наугад
Старый лес, куда в орехи
Я ходил с толпой ребят.

Лес — ни пулей, ни осколком
Не пораненный ничуть,
Не порубленный без толку,
Без порядку как - нибудь;
Не корчёванный фугасом,
Не поваленный огнём,
Хламом гильз, жестянок, касок
Не заваленный кругом;

Блиндажами не изрытый,
Не обкуренный зимой,
Ни своими не обжитый,
Ни чужими под землёй.

Милый лес, где я мальчонкой
Плёл из веток шалаши,
Где однажды я телёнка,
Сбившись с ног, искал в глуши…

Полдень раннего июня
Был в лесу, и каждый лист,
Полный, радостный и юный,
Был горяч, но свеж и чист.

Лист к листу, листом прикрытый,
В сборе лиственном густом
Пересчитанный, промытый
Первым за лето дождём.

                                                      «Василий Тёркин: 16. О себе» * (отрывок)
                                                                 Автор: Александр Твардовский
__________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) «Василий Тёркин: 16. О себе» - это лирическое отступление в поэме Александра Твардовского «Василий Тёркин».
__________________________________________________________________________________________________________________________________________

14 + ))

Глава вторая О том, как трудно увязать квантовую теорию и хулиганство ( Фрагмент )

.....................................................................

— Умаялись? — сказала она. — У нас ведь такой народ: что ни говори — всё одно не слушают.
— Нет, почему же, — возразил Дима, немного обидевшись, — меня слушали… Вам незаметно, Мария Фёдоровна, как растут культурные запросы, а мне, свежему человеку, очень видно…

— Что-то не видать культуры-то.
— Ну как же! Вот вам пример: на первое января сорокового года у нас было шестьдесят три тысячи двести сельских клубов, а на ту же дату этого года стало восемьдесят тысяч пятьсот.

— Гляди, как много! — сказала Мария Фёдоровна. — У вас мыло в ушах.
— Рост — на двадцать семь и три десятых процента, — продолжал Дима, искоса поглядывая на Матвея.

— Вот - вот. Давай в том же духе, — одобрил Матвей и вышел на улицу.

То ли от своей учёности, то ли от природной наивности, Дима совсем не понимал шуток и всегда удивлялся, чему смеются вокруг него люди.

Ещё в ту пору, когда он учился в педтехникуме… впрочем, пожалуй, достаточно уделять внимания этому городскому персонажу — колхозных писателей и так упрекают, что они отвлекаются на посторонние темы, описывают городских людей и даже сочиняют про них рассказы.

Обратимся лучше к Матвею.

Матвей вышел на крыльцо.

На дворе стояла такая темень, что не было видно даже неба.

Будто пропало куда-то Пеньково и во всём мире остался только Матвей, да тёмная ночь, да строгая тишина — такая тишина, что кашлянуть совестно.

Впрочем, так могло показаться постороннему человеку.

А Матвей ясно и отчётливо чувствовал в темноте всю деревню, каждую избу, каждое деревце, каждый палисадник.

И ничего удивительного: с раннего детства истоптал он босыми ногами все изгибы тропинок, и каждый кустик, каждый камешек навеки врезались ему в память.

Вон слабо светятся окна в длинной, как вагон, избе Тятюшкиных.

У них много детишек, и лампу, видимо, завесили газетой, чтобы не мешать им спать.

Вдали яркой звёздочкой блестит боковое оконце у Евсея Евсеевича.

Между этими огоньками густая темень — там изба Матвея.

Мать давно подоила корову, оставила на столе крынку с парным молоком и легла.

У Глечикова закрыты ставни, но сквозь щели пробиваются ровные линии света; сбежал всё - таки старик из правления, повесил снаружи замок, будто его нет дома, а сам, наверное, сидит и пьёт чай с конфетами.

Матвей нащупал скамейку и сел. Ему было скучно.

«Уезжать надо, — подумал он. — Подаваться на производство».

Может быть, он и уедет.

Но когда - нибудь через много лет неожиданно, ни с того ни с сего, вспыхнет в его памяти эта тёмная ночь, слабые огни в окнах и строгая тишина, предвещающая появление новой луны.

Вспомнится ему и эта скамейка, и шишковатая от сучков, старая, щербатая доска её, вспомнится всё, чему он сейчас закрыл душу, вспомнится всё, до самого маленького конопатого камешка на дороге.

И тогда он впервые поймёт прелесть покойных вечерних деревенских огней и пахучего предосеннего простора и часто потом станет вызывать в памяти этот навсегда ушедший вечер, и не раз попрекнёт себя за то, что не ценил покойную материнскую красоту родной деревни, за то, что обидел её своим равнодушием.

                                                                                                                -- из повести Сергея Петровича Антонова - «Дело было в Пенькове»