Побег на отрезке

Душно,
Надо бы открыть,
Балкон, палуба, нить

Отрывок длинною в себя
Пересечь бы,
Руки на плечи
Нервно кладя …

Завтрашний день, страшные тайны,
Побег,
Молот сквозь наковальню:
Молчание в век…

Устал?
Нет.
Лес,
Бег…
Привет!

Тишиной пропиталась трава,
Время осталось?
Да…
Лунный луч по-своему резок,
Погас…

Где вечер,
Отрезок длинною в нас,
Пересечь бы
                                                        Отрезок
                            Автор: Анна - Виктория Веневитинова

«Если бы только, — думал Уолтер, — она оставила меня в покое!»

Он подошёл к станции метрополитена. У входа человек продавал вечернюю газету.

Грабительский законопроект социалистов. Первое что — гласил бросавшийся в глаза заголовок.

Уолтер воспользовался предлогом отвлечься от своих мыслей и купил газету.

Законопроект либерально - лейбористского правительства о национализации рудников получил при первом чтении обычное большинство голосов.

Уолтер с удовольствием прочёл об этом.

По своим политическим убеждениям он был радикалом.

Но издатель вечерней газеты рассуждал иначе. Передовая была написана в самых свирепых тонах.

«Сволочи», — подумал Уолтер.

Статья пробудила в нём сочувствие ко всему, на что она нападала; он с радостью почувствовал, что ненавидит капиталистов и реакционеров.

Ограда, в которую он замкнулся, на мгновение разрушилась, личные осложнения перестали существовать.

Радость борьбы вывела его из узких рамок собственного «я», он как бы перерос самого себя, стал больше и проще.

«Сволочи», — мысленно повторил он, думая об угнетателях, о монополистах.

На станции Кэмден - Таун рядом с ним уселся маленький, сморщенный человечек с красным платком на шее.

Его трубка распространяла такое удушающее зловоние, что Уолтер оглядел вагон в поисках другого свободного места.

Места были; но, подумав, он решил не пересаживаться.

Это могло обидеть курильщика, могло вызвать с его стороны какое - нибудь замечание.

Едкий дым раздражал горло — Уолтер закашлялся.

«Не следует идти наперекор своим вкусам и наклонностям, — не раз говорил Филип Куорлз. — Какой толк от философии, если её основной предпосылкой не является разумное обоснование наших собственных чувств?

Если вы не испытываете религиозных переживаний, верить в Бога — нелепость. Это всё равно как верить в то, что устрицы вкусны, тогда как вас самого от них с души воротит».

Затхлый запах пота, смешанный с табачным дымом, достиг ноздрей Уолтера.

«Социалисты называют это национализацией, — читал он в газете, — но, с точки зрения всех остальных, у этого мероприятия есть другое, более короткое и выразительное имя: „грабёж“».

Ну что ж: грабёж грабителей ради блага ограбленных.

Маленький человечек наклонился вперёд и очень аккуратно плюнул между расставленных ног.

Каблуком он размазал плевок по полу.

Уолтер отвернулся; ему очень хотелось почувствовать любовь к угнетённым и ненависть к угнетателям.

„Не следует идти наперекор своим вкусам и наклонностям“.

Но вкусы и наклонности возникают случайно. Существуют вечные принципы.

А если вечные принципы не совпадают с вашей основной предпосылкой?

Воспоминание всплыло неожиданно.

Ему девять лет, и он гуляет с матерью по полям около Гаттендена.

У обоих — букеты баранчиков.

Должно быть, они ходили к Бэттс - Корнер: это — единственное место в окрестностях, где растут баранчики.

— Мы зайдём на минутку к бедному Уэзерингтону, — сказала мать. — Он очень болен. — Она постучала в дверь коттеджа.

Уэзерингтон служил младшим садовником в усадьбе; но последний месяц он не работал.

Уолтер помнил его: бледный, худой человек, страдающий кашлем, необщительный.

Уэзерингтон не очень интересовал его. Женщина открыла дверь.

— Добрый день, миссис Уэзерингтон. Их ввели в комнату.

Уэзерингтон лежал в постели, обложенный подушками. У него было ужасное лицо.

Пара огромных глаз с расширенными зрачками смотрела из впалых глазниц.

Белая и липкая от пота кожа обтягивала торчащие кости.

Но ещё более тягостное впечатление производила шея, невероятно худая шея.

А из рукавов рубашки торчали две узловатые палки — его руки, оканчивающиеся, точно грабли, огромными костлявыми пальцами.

А запах в комнате больного!

Окна были плотно закрыты, в маленьком камине горел огонь.

Душный воздух был насыщен затхлым запахом дыхания и испарений больного тела — застарелым запахом, сладковатым и тошнотворным от долгого пребывания в этой тёплой, непроветренной комнате.

Какой - нибудь новый запах, даже самый отвратительный и зловонный, был бы менее ужасен.

Этот запах комнаты больного был особенно невыносим именно потому, что он был застарелым, сладковато - гнилым, застоявшимся.

Даже теперь Уолтер вздрогнул при одной мысли о нём.

Он зажёг папиросу, чтобы дезинфицировать свою память.

Его с детства приучали к ежедневным ваннам и открытым окнам.

Когда его ещё ребёнком в первый раз повели в церковь, его затошнило от затхлого воздуха, от запаха человеческих тел; пришлось его поскорей увести.

С тех пор мать больше не водила его в церковь. Наверное, подумал он, нас воспитывают слишком гигиенично и асептично.

Можно ли считать хорошим воспитание, в результате которого человека тошнит в обществе себе подобных?

Он хотел бы любить их.

Но любовь не может расцвести в атмосфере, вызывающей у человека непроизвольное отвращение и тошноту.

В комнате больного Уэзерингтона даже жалости расцвести было трудно.

Он сидел там, пока его мать разговаривала с умирающим и его женой, смотрел словно загипнотизированный, с ужасом на мертвенно - бледный скелет в постели и вдыхал сквозь букет баранчиков тёплый тошнотворный воздух.

Даже сквозь свежий, чудесный аромат баранчиков проникал затхлый запах комнаты больного.

Он ощущал не жалость, а ужас и отвращение.

И даже тогда, когда миссис Уэзерингтон заплакала, отворачиваясь, чтобы скрыть свои слёзы от больного, он почувствовал не жалость, а только неловкость и стеснение.

Зрелище её горя только усиливало в нём желание уйти, выбежать из этой ужасной комнаты на безгранично чистый воздух и на солнечный свет.

Ему стало стыдно при воспоминании о тогдашних своих чувствах.

Но так он чувствовал тогда, и так он чувствует теперь.

                                                    -- из о романа английского писателя, философа и интеллектуала Олдоса Хаксли - «Контрапункт»