Он верит - Завтра будет лучше
Из Питера в Москву
несётся поезд скорый
и воет волк матёрый
в ответ на злой гудок,
между двумя столицами
ютится городок,
здесь все суровы лицами,
на душах их ледок,
и всё здесь не столичное,
простое и обычное,
не броское, кирпичное,
а где возьмёшь другое? –
советское, типичное,
такое Бологое,
равнинное, пологое,
суровое и строгое,
живёт большой дорогою
с тревогою годов,
и их не очень трогает
зов диких поездов,
бывают сходки с танцами
и заготовка дров,
какие тут дистанции,
как этот мир суров
Путешествие из Петербурга в Москву Стихоповесть (отрывок)
Автор: Влад Норманн
Есть у меня такая любимая и не столь уж завиральная идея: коль скоро русская история ходит по кругу, в ней – как в пьесе, играемой в разных декорациях, – повторяются главные, типологические фигуры.
Ну, например: один молодой поэт, живописатель сельской жизни с её ужасной нищетой и грязью, получил рукопись молодого автора.
Читал всю ночь. Пришёл в восторг.
Немедленно издал в своём самом прогрессивном журнале.
Автор приобрёл раннюю славу, но с публикатором потом поругался, а ещё позже помирился.
Автора больше всего интересуют еврейский и славянский вопросы, одно из самых знаменитых его произведений – документальный роман о тюрьме, где он провёл несколько лет по необоснованному обвинению, а художественные его романы отличаются напряжённым поиском истины и в значительной степени состоят из диалогов главных героев на общекультурные и философские темы.
Один из таких диалогов – едва ли не самый известный, – происходит между агностиком Иваном и глубоко верующим Алёшей.
Это я про кого?
Про Достоевского и Некрасова – или Солженицына и Твардовского?
Вот то-то.
Перечитайте спор Ивана Денисовича с сектантом Алёшкой, параллельность которого известному диалогу о Великом инквизиторе заметил ещё Владимир Лакшин.
У Солженицына, как и у Достоевского, был главный враг.
В русской истории вообще есть такая фигура заигравшегося, что ли, человека: он поверил в оттепель – а оттепель, как всегда, оказалась половинчатой, и его цап!
В екатерининские времена это Радищев и Новиков, при Александре II – Чернышевский и Михайлов, а в СССР 1965 года – Синявский и Даниэль.
Синявского с Чернышевским вообще роднит многое: Синявский печатался в «Новом мире» и был столь же влиятельным идеологом в отделе критики, что и Чернышевский при Некрасове;
его, как и Чернышевского, особенно занимали проблемы эстетики; как и Чернышевский, он считал Гоголя ключевой фигурой для русской прозы, и его «В тени Гоголя» – аналог «Очерков гоголевского периода русской литературы»;
наконец, очкастый, непрезентабельный, тихоголосый Чернышевский выглядел подчёркнуто скромным на фоне красавицы - жены, имевшей романы почти со всем его окружением.
Но в случае Синявского всё оказалось оптимистичней: жена его, конечно, красавица и чудо обаяния, хотя и язва, в отличие от Ольги Сократовны, отлично знала цену мужу, понимала, что и как он пишет, и стала для него идеальным соратником, издателем и хранительницей очага.
Да и вообще наблюдается некоторое улучшение нравов: Синявский сидел не двадцать лет, а шесть, умер не в ссылке, а в эмиграции, успев после 1987 года несколько раз побывать в Москве; прожил не 61, а 71 год, опубликовал не один роман (тут же запрещённый), а три, если считать романом «Любимов», плюс десяток важных литературоведческих работ, включая замечательный труд о Розанове, книгу о советской цивилизации и свод лекций о фольклористике «Иван - дурак».
Синявский, как и Чернышевский, любил жанровые эксперименты: «Что делать» – это и пародия, и трактат в форме романа, и художественная провокация.
«Повести в повести» – многожанровое и многосюжетное повествование, и «Спокойной ночи» – роман, в котором есть место и драме, и мемуарам, и фельетону.
Это художественная автобиография, авторская попытка – художественно очень убедительная – расставить все точки над i в сложной истории процесса над Синявским и Даниэлем, изложить историю передачи их текстов на Запад, хронику отношений Синявского с француженкой Элен Пельтье - Замойской, указать на провокатора (Сергея Хмельницкого), но главное – Абрам Терц всегда воспринимал литературу как оправдательную речь на Страшном суде.
-- фрагмент из Предисловия Дмитрия Быкова (ИНОАГЕНТ РФ) к роману Абрама Терца - «Спокойной ночи»
