Ты должна захотеть остаться

Неизгладимая печать
На два чела легла.
И двум — один удел: молчать
О том, что ночь спряла.
Что из ночей одна спряла.
Спряла и распряла.
Двоих сопряг одним ярмом
Водырь глухонемой,
Двоих клеймил одним клеймом
И метил знаком: Мой.
И стал один другому — Мой…
Молчи! Навеки — Мой.

                                                                  Печать
                                                    Автор: Вячеслав Иванов

БЕРЛИНСКИЙ СИНДРОМ(смотри в группе)триллер, драма, детектив

Часть I ( Фрагмент )

Чем больше он узнавал о татуировках моряков, тем больше ему хотелось обзавестись одной из них.

Якорем, обозначавшим путешествие через Атлантику, черепахой - ракушкой, которая указывала на пересечение экватора.

Двумя ласточками на плечах, рассказывавшими о пересечении тропиков Рака и Козерога.

Однажды он даже пришёл в тату - салон, решив сделать татуировку ласточки.

Доведённый до отчаяния тоской по дому в гулком гудении Лондона, он посчитал особенно уместной именно такую татуировку.

Ласточки всегда возвращаются домой. А вот люди не всегда.

В конце концов его познания о татуировках стали такими обширными, что он испытывал слишком сильное уважение к их значениям, чтобы выбрать и набить только одну из них.

Он не боялся утонуть, его состояние больше напоминало искушение судьбы.

— Может, сделаем себе татуировки, — шепчет он ей на ухо.

Больше нет никакого искушения судьбы. Долгое время она не отвечает.

— Я знала одну пару, — наконец говорит она. — У каждого из них на запястье была татуировка звезды, а сзади волочился её хвост. Когда они держались за руки, казалось, что звёзды прыгают с одной руки на другую, круг за кругом, будто ими жонглируют.

Его ладонь, с силой рассекая воздух, скользит вверх по её руке.

— У меня есть идея получше.

Он выходит в коридор и возвращается с сумкой, с которой ходит на работу.

Порывшись в ней, он достаёт ручку:

— А теперь не двигайся.

Она лежит на животе, а ом сидит на ней верхом и гладит рукой её поясницу.

— Боже, только не там! — Смеясь, она пытается перевернуться, но его вес слишком велик.

Он чувствует, как она  пинается, но сидит неподвижно, прижимая её к кровати — Я никогда не хотела делать татуировку там! Тогда уж лучше пусть два дельфина кружатся вокруг моего пупка.
— Нелепое положение татуировки? Хм - м…

— Он протягивает руку назад и хватает её за икру: — Как насчёт этого места?

Она отбивается от него ногой:

— Нет!
— Я знаю.

Схватив Клэр за руку, он удерживает её над головой. Её рост сразу же кажется выше.

Волосы у неё под мышками рыжевато - светлые — размытая версия волос на голове.

Всё ещё сидя на ней верхом и держа её руку запрокинутой за голову, он пишет чуть ниже её руки, ближе к спине.

Её кожа двигается под пером ручки, и ему приходится надавливать, чтобы чернила писали.

Она не шевелится…

Может, затаила дыхание? «Meine», / Meine — моя (нем.) / — пишет он.

Надпись выглядит совсем как татуировка, если не считать чернильной кляксы на хвосте последней буквы «е».

Чернила высыхают, и кажется, будто они въелись в кожу, а не нанесены на её поверхность.

Надо было сделать надпись красной ручкой, как клеймо на мясной туше.

Meine Liebe / Meine Liebe — моя любимая (нем.). /

— Ну, что там? — Ей не терпится увидеть надпись.

Он отпускает её руку и снова валится на кровать.

Широко раскинув ноги, он смотрит в потолок. Счастливый. Вот что такое счастье.

Его лицо раскраснелось, ладони вспотели.

Он произносит эти слова тихо, по-английски, надеясь, что она смотрит на него.

Он чувствует, как сначала его передние зубы касаются нижней губы, а затем язык касается передних зубов.

Затем его губы смыкаются, плотно сжимаясь, прежде чем распахнуться:«Я счастлив».

Она сидит на кровати, подняв руку вверх, и пытается разглядеть татуировку.

Пытается рукой отвести с той стороны грудь, а другая грудь бесцельно болтается.

— Что там написано?

Он ничего не говорит.

— Энди, ну, что там?
— Не скажу, — отвечает он, ухмыляясь.
— Энди, ты ведёшь себя дерьмово.

Она встаёт с кровати и идёт по коридору в ванную.

Слышен щелчок выключателя. Он перекатывается на край кровати, ему видна её вытянутая тень на полу коридора.

— Meine? — Из ванной она возвращается хмурая. — Это значит «моя»?

Он смеётся:

— Ну, конечно, дорогая.
— Энди, я не твоя.

Надув губы, она подходит к кровати.

Блин, как же она красива!

— Да моя ты, моя.

— Он берёт её за руки и тянет на кровать. Целует её, обнимает. Прижимая ладонь к её спине, он надеется, что «татуировка» отпечатается у него на руке. — Прямо сейчас ты именно такая, воробышек.

И снова, когда она проснулась, Энди уже ушёл.

Её жизнь шла по замкнутому кругу, и из него нужно было как-то вырваться.

Она приняла душ, от недостатка движения мышцы оставались напряжёнными.

Вернувшись в спальню, она заглянула в ящик тумбочки около кровати. Там ключа не оказалось.

Осмотрела пол. Ничего.

Внезапно в спальне стало душно, будто комната что-то скрывала, знала больше, чем она.

Всё ещё обёрнутая полотенцем, она прошла в прихожую, гостиную, кухню, осматривая каждую поверхность.

Фотоаппарат лежал на столе, где Энди оставил его вчера вечером.

Дойдя до входной двери, она нерешительно попробовала открыть её. Она поняла — это тупик.

Наверняка он оставил ключ для неё. Невозможно, чтобы он снова забыл.

Она вернулась в спальню и оделась, поправила простыни на кровати, оттягивая момент, когда ей придётся всерьёз заняться поисками ключа.

Уже зная, что она там найдёт.

Опустившись на колени, она заглянула под кровать, циновки из морской травы впились ей в ладони и колени.

Ничего.
                                                                                          — изпсихологического триллера Мелани Жюстин - «Берлинский синдром»

( кадр из фильма «Берлинский синдром» 2017 )