Вот Бог Козе и Тысяча Чертей !
— Что проку в красоте, коль пусто в животе,
Скитаешься бездомная по свету.
И для блудливых рож танцуешь и поёшь
За нищенскую медную монету.
А я хочу богатой стать
И в роскоши купаться,
Как много счастья может дать
Богатство.
— Наивное дитя считает не шутя,
Что счастье в громком титуле и злате.
И знать ей не дано, как душно и темно
В огромной белокаменной палате.
Мне не дано любимой стать
И солнцу улыбаться,
Увы, не может счастье дать
Богатство.
— А случай он слепой и дарит счастье той,
Кто от рожденья знатна и богата.
Весёлое житьё, весь мир у ног её,
Хоть дама безобразна и горбата.
А я хочу богатой стать
И в роскоши купаться,
Как много счастья может дать
Богатство.
— Когда любовь ушла, корона не мила,
На золоте еда горька как тина.
Печальны и страшны, приходят ночью сны
Под пышные покровы балдахина.
Мне не дано любимой стать
И ночи не бояться,
Увы, не может счастье дать
Богатство.
Муз. комп. “Дуэт Маританы и королевы”
Авторы: Михаил Донской; Ким Рыжов
Разбросанные повсюду безделки вызвали во мне чувство жалости: ещё вчера все они были её убором и кто - нибудь восторгался ими.
И всё они сливались в образ любви, отравленной угрызениями совести, в образ рассеянной жизни, роскоши, шумной суеты и выдавали танталовы усилия поймать ускользающие наслаждения.
Красные пятна, проступившие на щеках этой молодой женщины, свидетельствовали лишь о нежности её кожи, но лицо её как будто припухло, тёмные тени под глазами, казалось, обозначились резче обычного.
И всё же природная энергия била в ней ключом, а все эти признаки безрассудной жизни не портили её красоты.
Глаза её сверкали, она была великолепна: она напоминала одну из прекрасных Иродиад кисти Леонардо да Винчи (я ведь когда-то перепродавал картины старых мастеров), от неё веяло жизнью и силой.
Ничего не было хилого, жалкого ни в линиях её стана, ни в её чертах; она, несомненно, должна была внушать любовь, но сама, казалось мне, была сильнее любви.
Словом, эта женщина понравилась мне.
Давно моё сердце так не билось.
Ну, значит, я уже получил плату.
Я сам отдал бы тысячу франков за то, чтобы вновь изведать ощущения, напоминающие мне дни молодости.
– Сударь, – сказала она, предложив мне сесть, – не будете ли вы так любезны немного отстрочить платёж?
– До полудня следующего дня, графиня, – сказал я, складывая вексель, который предъявил ей. – До этого срока я не имею права опротестовать ваш вексель.
А мысленно я говорил ей:
«Плати за всю эту роскошь, плати за свой титул, плати за своё счастье, за все исключительные преимущества, которыми ты пользуешься.
Для охраны своего добра богачи изобрели трибуналы, судей, гильотину, к которой, как мотыльки на гибельный огонь, сами устремляются, глупцы.
Но для вас, для людей, которые спят на шелку и шёлком укрываются, существует кое - что иное: укоры совести, скрежет зубовный, скрываемый улыбкой, химеры с львиной пастью, вонзающие свои клыки вам в сердце».
– Опротестовать вексель? Неужели вы решитесь? – воскликнула она, вперив в меня взгляд. – Неужели вы так мало уважаете меня?
– Если бы сам король был мне должен, графиня, и не уплатил бы в срок, я бы подал на него в суд ещё скорее, чем на всякого другого должника.
В эту минуту кто-то тихо постучался в дверь.
– Меня нет дома! – властно крикнула графиня.
– Анастази, это я. Мне нужно поговорить с вами.
– Попозже, дорогой,
– ответила она уже менее резким тоном, но всё же отнюдь не ласково.
– Что за шутки! Ведь вы с кем-то разговариваете,
– отозвался голос, и в комнату вошёл мужчина – несомненно, сам граф.
Графиня на меня взглянула, я понял её – она стала моей рабой.
Было время, юноша, когда я по глупости иной раз не опротестовывал векселей.
В тысяча семьсот шестьдесят третьем году в Пондишери я пощадил одну женщину, и что же!
Здорово она меня общипала! Поделом мне – зачем я ей доверился?
– Что вам угодно, сударь? – спросил меня граф.
И тут я вдруг заметил, что его жена вся дрожит мелкой дрожью, и белая атласная шея пошла у неё пупырышками, – как говорится, покрылась гусиной кожей.
А я смеялся в душе, но ни один мускул на лице у меня не шевельнулся.
– Это один из моих поставщиков, – сказала графиня.
Граф повернулся ко мне спиной, а я вытащил из кармана угол сложенного векселя.
Увидев этот беспощадный жест, молодая женщина подошла ко мне и подала мне бриллиант.
– Возьмите, – сказала она. – И скорее уходите.
В обмен на бриллиант я отдал вексель и, поклонившись, вышел.
На мой взгляд, бриллиант стоил верных тысячу двести франков.
На графском дворе я увидел толпу всякой челяди – лакеи чистили щётками свои ливрейные фраки, наводили глянец на сапоги, конюхи мыли роскошные экипажи.
Вот что гонит ко мне знатных господ.
Вот что заставляет их пристойным образом красть миллионы, продавать свою родину.
Чтобы не запачкать лакированных сапожек, расхаживая пешком, важный барин и всякий, кто силится подражать ему, готовы с головой окунуться в грязь.
Как раз тут ворота распахнулись, и въехал в кабриолете тот самый молодой щёголь, который учёл у меня вексель графини.
– Сударь, – сказал я, когда он выскочил из кабриолета, – вот двести франков, передайте их, пожалуйста, графине и скажите ей, что заклад, который она мне дала, я немного придержу и недельку он будет в её распоряжении.
Щёголь взял двести франков, и по губам его скользнула насмешливая улыбка, говорившая:
«Ага, заплатила! Ну что ж, отлично!»
И я прочёл на его лице всю будущность графини.
Этот белокурый красавчик, холодный, бездушный игрок, разорится сам, разорит её, разорит её мужа, разорит детей, промотав их наследство, да и в других салонах учинит разгром почище, чем артиллерийская батарея в неприятельских войсках.
Затем я отправился на улицу Монмартр к мадемуазель Фанни.
Я поднялся по узкой крутой лестнице на шестой этаж.
Меня впустили в квартирку из двух комнат, где всё сверкало чистотой, блестело, как новенький дукат; ни пылинки не было на мебели в первой комнате, где меня приняла хозяйка, мадемуазель Фанни, молоденькая девушка, одетая просто, но с изяществом парижанки;
у неё была грациозная головка, свежее личико и приветливый вид; каштановые, красиво зачёсанные волосы спускались двумя гладкими полукружиями, прикрывая виски, и это сообщало какое-то тонкое выражение её голубым глазам, чистым, как кристалл.
Солнце, пробиваясь сквозь занавесочки на окнах, озаряло мягким светом весь её скромный облик.
Вокруг неё стопками лежали раскроенные куски полотна, и я понял, чем она зарабатывала на жизнь: она, конечно, была белошвейкой.
Эта девушка казалась феей одиночества.
Я протянул ей вексель и сказал, что приходил утром, но не застал её.
– А ведь деньги были у привратницы, – сказала она.
Я притворился, что не расслышал.
– Вы, как видно, рано выходите из дому.
– Вообще я очень редко куда выхожу, но, знаете, когда всю ночь просидишь за работой, хочется пойти искупаться.
Я посмотрел повнимательней и с первого взгляда разгадал её.
Передо мной, несомненно, была девушка, которую нужда заставляла трудиться не разгибая спины, – вероятно, дочь какого - нибудь честного фермера: на лице у неё ещё виднелись мелкие веснушки, свойственные крестьянским девушкам.
От неё веяло чем-то хорошим, по-настоящему добродетельным.
Я как будто вступил в атмосферу искренности, чистоты душевной, и мне даже как-то стало легче дышать.
Бедная простушка!
Она во что-то верила: над изголовьем её немудрёной деревянной кровати висело распятие, украшенное двумя веточками букса.
Я почти умилился.
Я готов был предложить ей денег взаймы всего лишь из двенадцати процентов, чтобы помочь ей купить какое - нибудь прибыльное дело.
«Ну нет, – образумил я себя. – У неё, пожалуй, есть молодой двоюродный братец, который заставит её подписывать векселя и обчистит бедняжку».
С тем я и ушёл, предостерегая себя от великодушных порывов ...
— из произведения французского писателя Оноре де Бальзака - «Гобсек»
