Она же это умеет ( © )

Очень часто случалось,
Что за своим мольбертом
Ты проводил ночь
И рисовал меня,
Я была там для тебя
Часами, целыми часами,
И потом утром
Нас уставших до смерти
Солнце встречало
И мы спускались вместе
Оба счастливые
Выпить прекрасный кофе.

Богема, богема,
Нам с тобой было двадцать лет ;
Богема, богема,
Я ни разу не встретила тебя опять.

                                                                         Богема (отрывок)
                         Авторы: Шарль Азнавур и Жак Планте; Перевод: Наталия Белобородова

Чтобы собрать эту толпу, постоянно пребывающую в движении, шныряющую взад и вперёд, влекомую какими-то неясными целями, Жозефине достаточно запрокинуть голову, приоткрыть рот и закатить глаза — словом, стать в позу, показывающую, что она приготовилась петь.

Для этого годится любое место, ей даже не нужна открытая сцена, её устраивает первый же случайно выбранный уголок.

Весть о том, что Жозефина будет петь, распространяется мгновенно, и народ валит валом.

Иногда, впрочем, возникают препятствия, Жозефина любит выступать в неспокойные времена, у каждого об эту пору свои нужды и заботы, каждый хлопочет по своим делам, нам трудно при всём желании собраться так скоро, как этого хотелось бы Жозефине,

бывает, что она подолгу простаивает в своей пышной позе, пока не соберётся народ; она, понятно, приходит в неистовство, топает ножкой, ругается не подобающими девице словами и даже кусается.

Но и такое поведение не вредит её популярности; вместо того, чтобы обуздать чрезмерные притязания певицы, публика старается их удовлетворить:

во все стороны шлют гонцов (конечно, без Жозефинина ведома), чтоб они привели побольше слушателей; по всем дорогам расставляют посты — торопить опаздывающих; и всё это до тех пор, пока не наберётся достаточно народу.

Но что же заставляет всех угождать Жозефине?

На этот вопрос так же трудно ответить, как и на вопрос о Жозефинином пении, с которым он смыкается.

Следовало бы даже его опустить, соединив со вторым, если б можно было утверждать, что народ безоговорочно предан Жозефине ради её пения.

Но об этом не может быть и речи.

Наш народ, пожалуй, никому безоговорочно не предан; этот народ, который больше всего любит свою безобидную хитрость, свой детский лепет, свою невинную болтовню

— лишь бы чесать языком, — этот народ не способен на безоговорочную преданность, и Жозефина это чувствует, она с этим борется, не жалея своей слабой глотки.

Разумеется, утверждение столь общее рискует завести нас чересчур далеко; народ всё же предан Жозефине, хоть и не безоговорочно.

Он не станет, например, смеяться над Жозефиной, а ведь кое - что в Жозефине заслуживает осмеяния, тем более что смех у нас желанный гость; невзирая на все наши напасти, мы нередко про себя посмеиваемся; но над Жозефиной мы не смеёмся.

Порой мне кажется, что народ воспринимает Жозефину как слабое, беспомощное и в некотором роде незаурядное существо (в его представлении незаурядную певицу), доверенное его заботе; откуда у него это представление — сказать трудно, можно только констатировать самый факт.

Но над тем, что тебе доверено, не станешь смеяться; смеяться над этим значило бы попрать свой долг; самое злое, на что способны у нас самые злые, это иной раз сказать о Жозефине:

«Когда мы её видим, смех у нас застревает в горле».

Народ заботится о Жозефине, как отец печётся о своём ребёнке; ребёнок протягивает ручки, он то ли просит, то ли требует чего-то.

Естественно было бы предположить, что нашему народу не по нраву такие обязанности, но он их выполняет образцово, по крайней мере в данном случае.

Каждому из нас в отдельности было бы не под силу то, что доступно народу в целом.

Разумеется, и возможности здесь несоизмеримы: народу достаточно согреть питомца своим дыханием, и тот уже чувствует себя под надёжной защитой.

С Жозефиной лучше не говорить об этом.

«Вот ещё, нужна мне ваша защита!» — заявляет она.

«Посмотрим, что ты запоёшь без нас!» — думаем мы про себя.

Впрочем, это даже не возражение, скорее детская взбалмошность и детская неблагодарность; отец подобные выходки пропускает мимо ушей.

Но тут возникает нечто, плохо вяжущееся с подобным взаимоотношением Жозефины и народа.

Жозефина, оказывается, другого мнения, она считает, что это она защищает народ.

Её пение якобы спасает народ от всяких политических и экономических трудностей — вот какая ему присуща власть, а если оно и не устраняет самые трудности, то по меньшей мере даёт нам силы их сносить.

Жозефина, правда, этого не говорит открыто ни этими, ни другими словами — она и вообще-то мало что говорит, не в пример нашим краснобаям, но об этом вещают её сверкающие глаза, её крепко стиснутые зубки — у нас редко кто умеет держать язык за зубами, она же это умеет.
                                                                                                — из рассказа Франца Кафки - «Певица Жозефина, или Мышиный народец»