Бесовщина на нервной почве или он думал - он за Сталина, а оказалось - Вот

Теперь я буду сохнуть от тоски
И сожалеть, проглатывая слюни,
Что не доел в Батуми шашлыки
И глупо отказался от сулгуни.

Пусть много говорил белиберды
Наш тамада — вы тамаду не троньте, -
За Родину был тост алаверды,
За Сталина, - я думал — я на фронте.

И вот уж за столом никто не ест
И тамада над всем царит шерифом, -
Как будто бы двадцатый с чем-то съезд
Другой — двадцатый — объявляет мифом.

                                                                                          Теперь я буду сохнуть от тоски... (отрывок)
                                                                                                             Автор: Владимир Высоцкий

Вместе со мной проходил курс лечения светский молодой человек, житель Нью - Йорка, по имени Блейк, который страдал жестокими запоями, что в конце концов вызвало у него нервное расстройство.

Это и привело его сюда.

При всём том это был милейший человек — обходительный, вежливый и деликатный.

В нём была какая-то чуткость, сердечная доброта, широта взглядов, благодаря чему он снисходительно, с мягкой усмешкой относился к жизни и к людям, хотя многое подмечал.

Его пристрастие к вину или, вернее, робкие попытки как - нибудь утолить свою жажду в этом безалкогольном царстве вызывали у Калхейна не столько гнев, сколько снисходительное презрение.

Мне кажется, что Блейк даже полюбился нашему хозяину, — он был так пунктуален, так искренне старался соблюдать все правила и только раз в неделю просил отпустить его в Уайт - Плейнс или в Райи, а то и в Нью - Йорк по какому - нибудь делу, однако Калхейн решительно отказывал ему, да ещё при всех.

У Калхейна был собственный кабинет в этом же здании, и казалось, что проще зайти туда с какой - нибудь просьбой, однако его там никогда нельзя было застать.

Он отказывался выслушивать там жалобы или просьбы, да и вообще принимать нас.

Поэтому тем, кто хотел говорить с ним, приходилось делать это при всех — довольно здравая политика, надо признать.

Но если у кого - нибудь были разумные просьбы или жалобы — а Калхейн каким-то особым чутьём всегда мог угадать, кто из нас на что способен и чего можно от каждого ожидать, — тогда он выслушивал просителя очень терпеливо, незаметно отводя его в сторону или даже приглашая к себе в кабинет.

Однако в большинстве случаев эти просьбы ничем не отличались от просьб Блейка.

Пациенты, пробыв в санатории две - три недели и несколько поокрепнув, начинали тосковать по радостям и развлечениям городской жизни и просили отпустить их на денёк - другой.

По отношению к таким просителям Калхейн был неумолим.

Всякими правдами и неправдами благодаря друзьям и доверенным в соседних городах и излюбленных злачных местах Нью - Йорка он мог узнавать, где они были и чем занимались, когда покидали санаторий с его разрешения или без оного, и в случае, если отпускники нарушали какое - либо из его правил или не выполняли условий своего договора с ним, он лишал их на будущее всяких привилегий, а то и выгонял из санатория.

Вещи их выносили на дорогу перед домом и предоставляли подыскивать себе кров, где им вздумается и как им вздумается.

Всё же Блейку однажды разрешили поехать в Нью - Йорк на субботу и воскресенье, чтобы уладить какие-то, по его словам, неотложные дела; при этом Блейк дал честное слово избегать огней Бродвея.

Но слова своего не сдержал: его видели в одном из наиболее фешенебельных увеселительных заведений, где он напился так, чтобы хватило до другого раза, когда снова удастся вырваться в город.

В понедельник утром или, может быть, в воскресенье вечером Блейк вернулся в «ремонтную мастерскую», но Калхейн сделал вид, что до второго завтрака не заметил его присутствия; пройдя длинную дистанцию и приняв душ, Блейк щёголем явился в столовую, стараясь придать себе по возможности невинный и бравый вид.

Но Калхейн уже сидел за своим маленьким столиком в середине комнаты, поглаживая собаку, лежавшую у его ног (две чистокровные овчарки повсюду сопровождали его).

— Собака, — начал он внятно, без всякого видимого повода и самым резким тоном, что всегда предвещало очередную грозу, — собака настолько лучше человека, что сравнивать их даже оскорбительно для собаки.

Собака — порядочное животное. У неё нет отвратительных пороков.

Если поставить миску с едой перед породистой собакой, она и не подумает обожраться до одури. Она съест ровно столько, сколько ей надо, и всё.

То же самое и кошка (последнее утверждение, конечно, никоим образом не соответствовало действительности, но...).

У собак не бывает красных от пьянства носов. — Тут все взоры обратились к Блейку, нос которого действительно имел красноватый оттенок. — Собаки не болеют ни гонореей, ни сифилисом. — Все посмотрели на трёх - четырёх богатых повес, которые, как предполагалось, страдали этими болезнями. — Они не шляются по барам, не пьют, не хвастают в пьяном виде, какие они богатые, из какой они старинной семьи.

(Подразумевалось, что Блейк именно так и делает, и хотя никто в этом не был уверен, тем не менее все снова взглянули на Блейка.)

Собака умеет держать слово. Она предана вам, насколько ей позволяет её маленький убогий мозг. Она делает всё то, что, по её мнению, обязана делать...

Но возьмём человека, более того — джентльмена, одного из тех субъектов, которые не устают подчёркивать, что они джентльмены. (Чего, кстати, Блейк никогда не делал.)

Оставьте ему в наследство восемь — десять миллионов, дайте университетское образование, блестящие связи в обществе — и что же он будет делать?

Ни черта не будет делать, только безобразничать — бегать из ресторана в ресторан, из одного игорного дома в другой, от одной женщины к другой, от одной пирушки к другой. Ему ничего не нужно знать ...

                                                                                    -- фрагмент из рассказа Теодора Драйзера - «Калхейн, человек основательный»

( кадр из фильма «Простая просьба» 2018 )