Песня Русская Путевая

А Москва – Золотая Маковка
Перезвонами заливается...
На Москве и грязь не марается,
И собаки нечасто кусаются,
Широко здесь спать не возбраняется,
Как «Иван Большой» раскачается,
Так гудит - звенит, надрывается,
Что на Амуре - реке уши закладаются,
И растёт в Москве сосна, -
Вся страна с неё видна...

                                                              Приглашение (отрывок)
                                                              Автор: Александр Сигачев

Глава Седьмая ( Фрагмент)

Ты стоишь бодро на очной ставке.

„Чей ты?“ — говорит капитан - исправник, ввернувши тебе при сей верной оказии кое - какое крепкое словцо.

„Такого-то и такого-то помещика“, — отвечаешь ты бойко.

„Зачем ты здесь?“ — говорит капитан - исправник.

„Отпущен на оброк“, — отвечаешь ты без запинки.

„Где твой пашпорт?“ — „У хозяина, мещанина Пименова“. — „Позвать Пименова! Ты Пименов?“ — „Я Пименов“. — „Давал он тебе пашпорт свой?“ — „Нет, не давал он мне никакого папшорта“. — „Что ж ты врёшь?“

— говорит капитан - исправник с прибавкою кое - какого крепкого словца.

„Так точно, — отвечаешь ты бойко, — я не давал ему, потому что пришёл домой поздно, а отдал на подержание Антипу Прохорову, звонарю“.

— „Позвать звонаря! Давал он тебе пашпорт?“ — „Нет, не получал я от него папшорта“. — „Что ж ты опять врёшь!

— говорит капитан - исправник, скрепивши речь кое - каким крепким словцом.

— Где ж твой пашпорт?“ — „Он у меня был, — говоришь ты проворно, — да, статься может, видно как - нибудь дорогой пообронил его“.

— „А солдатскую шинель, — говорит капитан - исправник, загвоздивши тебе опять в придачу кое - какое крепкое словцо, — зачем стащил?  и у священника тоже сундук с медными деньгами?“

— „Никак нет, — говоришь ты, не сдвинувшись, — в воровском деле никогда ещё не оказывался“.

— „А почему же шинель нашли у тебя?“ — „Не могу знать: верно, кто - нибудь другой принёс её“.

— „Ах ты бестия, бестия! — говорит капитан - исправник, покачивая головою и взявшись под бока. — А набейте ему на ноги колодки да сведите в тюрьму“.

— „Извольте! я с удовольствием“, — отвечаешь ты.

И вот, вынувши из кармана табакерку, ты потчеваешь дружелюбно каких-то двух инвалидов, набивающих на тебя колодки, и расспрашиваешь их, давно ли они в отставке и в какой войне бывали.

И вот ты себе живёшь в тюрьме, покамест в суде производится твоё дело.

И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города, а тот суд пишет опять:

препроводить тебя в какой - нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище:

„Нет, вот весьегонская тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и общества больше!“

„Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься? Занесло ли тебя на Волгу и взлюбил ты вольную жизнь, приставши к бурлакам?.."

Тут Чичиков остановился и слегка задумался. Над чем он задумался?

Задумался ли он над участью Абакума Фырова, или задумался так, сам собою, как задумывается всякий русский, каких бы ни был лет, чина и состояния, когда замыслит об разгуле широкой жизни?

И в самом деле, где теперь Фыров?

Гуляет шумно и весело на хлебной пристани, порядившись с купцами.

Цветы и ленты на шляпе, вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и жёнами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит вся площадь,

а носильщики между тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой,

и далече виднеют по всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает весь хлебный арсенал, пока не перегрузится весь в глубокие суда - суряки и не понесётся гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.

Там-то вы наработаетесь, бурлаки! и дружно, как прежде гуляли и бесились, приметесь за труд и пот, таща лямку под одну бесконечную, как Русь, песню.

                                                                                                                          — из поэмы Николая Васильевича Гоголя - «Мёртвые души»