Ключи к реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ключи к реальности » Волшебная сила искусства » Муза кадмиевых красок


Муза кадмиевых красок

Сообщений 31 страница 40 из 44

31

Гости богатых отелей ( © )

Простирались ковры,
Ярко красные,
И люстры висели
Слишком алые,
Кристаллы ударяли
О кафельный пол,
Гость заходил в этот коридор.
Горничные суетились,
Мыли, натирали,
Номера убирали.
До блеска всё оттирали
И шампанское в номера
Доставляли.
Гость был не из бедных,
Сумму мог оставить «прилежную».
Лифты не замолкали,
Все кричали и кричали.
Люди в них слишком топотали.
В костюме и при параде,
Леонид Аркадьевич
Прямиком из Саванны,
Прибыл в отель
« В гостях у ламы»
А здесь ничего…
«всё включено!»
Суета простиралась
По всем этажам,
Страшно было даже
Собакам, жившим рядом.
«Встретили красиво»
«Пашка, отблагодари
Их по полной силе»!

                                              Богатый гость
                                     Автор: Марта Джанаева

Клерки. Духless

Глава вторая ( Фрагмент )

Каролина мягко сжимает ладонями конические донышки картонных стаканчиков, сравнивая лежащие внутри их кремовые пирожные и пытаясь решить, какое она съест первым.

Получивший плату лавочник провожает их радостным «бон жуир».

Если проститутки покупают по два пирожных каждая, так подавайте сюда проституток, да и побольше!

Дожидаясь добродетельных дам, выпечка недолго останется свежей – на глазури и так уж начинают проступать капельки пота.

– Заходите снова, медаме !

Ну а теперь к следующему развлечению.

Женщины ещё только подходят к Трафальгарской площади – как точно они выбрали время! – а оно уже начинается.

Незримый отсюда колосс вокзала Чаринг - Кросс изверг из себя самый объёмистый за весь день груз пассажиров, и этот людской поток течёт, направляясь сюда, по улицам.

Сотни клерков, одетых в мрачное чёрное платье, вливаются в поле зрения женщин, большая волна одноцветного единообразия наплывает на конторы, готовые её поглотить.

Многочисленность и спешка клерков сообщают им вид смехотворный, но при этом лица их хранят выражения веские и бесстрастные, как будто каждый из клерков помышляет о высоких материях, – отчего они кажутся лишь более смешными.

– Бал гро - бовщиков, бал гро - бовщиков, – точно дитя, напевает Каролина.

Ничего смешного в этой шуточке давно уже не осталось, однако Каролина дорожит ею, как старой знакомой.

А вот Конфетку потешить не так легко; на её вкус, любая привычная реакция отзывается западнёй.

Обмениваться старыми шутками, распевать старые песни – значит признавать поражение, довольствоваться своим уделом.

Парки (*) присматривают за нами с небес и, услышав что - либо подобное, мурлычат друг дружке:

«О, эта вполне довольна собой, не стоит в ней ничего менять, она лишь с толку собьётся».

Ну так знайте: Конфетка намеревается перемениться.

Парки могут посматривать на неё, когда им заблагорассудится, – они всегда увидят её стоящей наособицу от общего стада, готовой к тому, что волшебная палочка перемен коснётся её головы.

И потому кишащие перед нею клерки не могут остаться гробовщиками – но кем же тогда им быть?

(Разумеется, банальная правда состоит в том, что они клерки и есть, – однако это не годится: без помощи воображения прорваться к лучшей жизни не удавалось ещё никому.)

И стало быть… это огромная толпа гостей, которые покидают обед, задававшийся в богатом отеле, вот что!

Там учинилось волнение. Пожар! Потоп! Спасайся кто может!

Конфетка бросает взгляд на Каролину, прикидывая, не стоит ли поведать ей это новейшее толкование.

Однако улыбка женщины постарше выглядит глуповатой, и Конфетка решает – нет, не стоит.

Пусть Каролина сохранит своих драгоценных гробовщиков.

Клерки теперь уже повсюду – они вылезают из омнибусов, маршируют в десятках направлений, держат в руках перевязанные бечёвкой свёртки с ленчами.

А между тем прибывают, грохоча, всё новые омнибусы, и крыши их тоже облеплены дрожащими на ветру клерками.

– Вот бы дождь пошёл, – ухмыляется Каролина, вспоминая, как в прошлый раз они с Конфеткой стояли в укрытии, попискивая от наслаждения, пока омнибусы свозили сюда клерков под безжалостным ливнем.

Тем, кто сидел внутри, ничто не грозило, а вот несчастные, которым достались места только на крыше, прежалостно горбились под покровом теснившихся зонтов.

«Ах, что за зрелище!» – радостно восклицала тогда Каролина.

И сейчас она сжимает, точно в молитве, укрытые перчатками длани, желая, чтобы небеса разверзлись и подарили ей это зрелище снова.

Однако сегодня небеса остаются закрытыми.
                                                                                                                  — из романа Мишеля Фейбера - «Багровый лепесток и белый»
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Парки присматривают за нами с небес - «Парки» (лат. Parcae) — это общее название трёх богинь судьбы в древнеримской мифологии. Поимённо их называли так: Нона, Децима и Морта. У каждой была своя роль, и вместе они «работали» с судьбой человека, представляя её как нить.
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма  «Общественный клуб города Шайенн» 1970 )

Муза кадмиевых красок

0

32

Обитель "Святых"

Грешный честен, грешный плут - яко все грехом живут.
                                                                                                                                    - народная молва

За окошком утро. Свет зари на плечи
Ляжет перламутром. Жаль, что в жизни - вечер.
Ах, куда, куда вы, облака, летите?
Тает в древнем небе профиль Нефертити.

                                                                                      Плач виолончели... (отрывок)
                                                                                          Автор: Генриетта Вютерих

Глава шестая ( Фрагмент )

– Добро пожаловать в дом миссис Кастауэй, сэр, – произносит старуха; белые зубы её кажутся вращающимися за кошенилью губ зубцами шестерёнки. – Миссис Кастауэй – это я, а вон там – мои девочки.

Она неопределённо поводит рукою вокруг себя, однако Уильяму пока что не удаётся оторвать взгляд от неё.

– Комната наверху обойдётся вам в пять шиллингов, ну а о цене того, что и как долго будет там происходить, договаривайтесь с Конфеткой. Если желаете, вам подадут туда хорошее вино – это ещё два шиллинга.

– Ну что же, вино так вино, – говорит Уильям.

Видит Бог, он выпил уже предостаточно, однако не хочет показаться Мадам скрягой.

Шагнув к ней, чтобы расплатиться, и тут же споткнувшись (какой идиот поместил край ковра именно там, куда человеку волей - неволей приходится ставить ногу?),

он оглядывает тело старухи с большей, чем прежде, аналитической пристальностью: старая уродина, решает Уильям.

А он пришёл сюда не для того, чтобы любоваться уродством.

Освободившись от ведьмовских чар миссис Кастауэй, Уильям получает возможность повнимательнее оглядеть гостиную.

Производимое ею головокружительное впечатление отнюдь не объясняется, спешит он уверить себя, его опьянением: гостиная действительно отзывает гротеском.

Обрамлённые картинки её, как он теперь обнаруживает, изображают, все до единой, Марию Магдалину – это пёстрое собрание полунагих, полуодетых её разновидностей, раскаявшихся и нераскаявшихся,

одни созданы благочестивыми христианами, другие суть издевательские карикатуры характера прямо порнографического.

Десятки повторений одного и того же выражения грустной безмятежности, отречения от плоти во всей греховности её, полной капитуляции перед Богом, делающим ненужными всех прочих мужчин.

Мария Магдалина полноцветная – с католических картинок размером в игральную карту; Мария Магдалина чёрно - белая – из протестантских газет; Мария Магдалина с нимбом и без;

Мария Магдалина большая, как фронтиспис (*) грошового журнальчика; Мария Магдалина крошечная, как медальонная миниатюра.

Выбор не хуже, чем в «Биллингтон - энд - Джой»!

В кресле у очага сидит, продолжая манкировать всеми и вся, молодая особа, с которой Уильяму ещё предстоит свести знакомство, узнать, что зовут её Эми Хаулетт.

Женщина она плотненькая, угрюмая, с тёмными миндалевидными глазами, чёрными как смоль волосами и фигуркой, несколько схожей… ну, если правду сказать, схожей с фигуркой Агнес, упакованной в элегантное, но строгое платье – чёрно - бело - серебристое.

Теперь он уже видит её лицо, эта женщина, с ума можно сойти, курит сигарету, да ещё и без мундштука, и если она сознаёт, что – по крайности, в Англии – свой детородный орган мужчине случается увидеть во рту женщины чаще, чем сигарету, то ничем этого знания не выдаёт.

Нет, она, нахмурясь, затягивается, не отрывая глаз от зажатого в её пальцах сооружённого из рисовой бумаги и табака цилиндрика со светящимся кончиком.

А затем с безразличным вызовом оглядывает Уильяма сквозь облако дыма, словно говоря: «Ну и что?»

Впав в замешательство, Уильям отводит взгляд к камину и замечает полированную шейку виолончели, выставившуюся над подголовьем обращённого к огню покойного кресла.

Выставляется над нею и женская шейка тоже, увенчанная головкой с тонкими, как паутина, мышастыми волосами.

– Играйте, мисс Лестер, играйте, – произносит миссис Кастауэй. – Уверена, этот джентльмен не чурается изящных искусств.

Головка мисс Лестер поворачивается, она бросает в сторону Уильяма взгляд поверх спинки кресла; щека её прижимается к салфетке подголовья, лоб наморщен, глаза глубоко утопают в глазницах.

Однако, поняв, что определение точного места, которое занимает Уильям, потребует от неё слишком серьёзных усилий, мисс Лестер снова отворачивается к огню.

Пискливые стенания виолончели возобновляются.

И как раз когда Уильям начинает гадать, что сделают эти странные люди с его бесчувственным телом, если оно сейчас замертво рухнет на пол, он с немалым облегчением ощущает ладонь Конфетки, проскальзывающую в его ладонь.

Конфетка чуть сжимает пальцы Уильяма, приглашая его последовать за нею.

                                                                                                                            — из романа Мишеля Фейбера - «Багровый лепесток и белый»
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) как фронтиспис грошового журнальчика - Фронтиспис — это иллюстрация, которая располагается в книге перед титульным листом или на одном развороте с ним. Обычно это изображение, связанное с содержанием книги, которое помогает читателю настроиться на восприятие материала.
____________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из  фильма  «Дочь дьявола» 2015 )

Муза кадмиевых красок

0

33

Полосы

Мой зверь — не лев, излюбленный толпою, -
Мне кажется, что он лишь крупный пёс.
Нет, жёлтый тигр, с бесшумною стопою,
Во мне рождает больше странных грёз.

И символ Вакха, быстрый, сладострастный,
Как бы из стали, меткий леопард;
Он весь — как гений вымысла прекрасный,
Отец легенд, зверь - бог, колдун и бард.

Ещё люблю я чёрную пантеру,
Когда она глядит перед собой
В какую-то нежизненную сферу,
как страшный сфинкс в пустыне голубой.

Но если от азийских, африканских
Святых пустынь мечту я оторву,
Средь наших дней, и плоских и мещанских,
Моей желанной кошку назову.

Она в себе, в изящной миньятюре,
Соединила этих трёх зверей.
Есть искры у неё в лоснистой шкуре,
У ней в крови — бродячий хмель страстей.

                                                                                          Мои звери (отрывок)
                                                                                   Автор: Константин Бальмонт

Часть 2. Дом греха. Глава восьмая ( Фрагмент ! 16 + )

Растративший любовный пыл Уильям обретает возможность получше разглядеть свою добычу, изучить её в нежных частностях.

Ресницы Конфетки неподвижны, она лежит, точно в люльке, на его руке.

Уильям ерошит пальцами её волосы, любуясь неожиданными оттенками, скрытыми в их красноте: прожилками чистого золота, светлыми прядями, тёмными каштановыми нитями.

Такой, как у неё, кожи он не встречал никогда – на каждой её конечности, на животе и на бёдрах виднеются… как бы их обозначить?

Тигровые полосы.

Конфетка обвита геометрическим узором шелушащейся сухости, которая чередуется с рдеющей кожей.

Полосы эти симметричны, они словно нанесены на кожу Конфетки кропотливым эстетом или африканским дикарём.

(Доктор Керлью, будь он здесь, сказал бы Уильяму – или Конфетке, – что она страдает незаурядно развитым псориазом, который пересекает местами диагностическую границу, переходя в заболевание более редкое и диковинное, именуемое ихтиозом (*).

Он мог бы даже прописать дорогую мазь, которая возымела бы на трещинки, покрывающие руки Конфетки, и на чешуйчатые полоски, что облекают её бёдра, действие не большее, чем дешёвое масло, которым Конфетка и без того уже пользуется.)

Уильяму же эти узоры представляются обольстительными и уместными знаками её животной натуры.

Она и пахнет, как животное: вернее, так, как животным полагается, по представлениям Уильяма, пахнуть – до общения с ними он не охотник.

От промежности её исходит густой и сладкий запах, в волосах лобка поблёскивают капли испарины – и его семени.

Уильям приподымает голову, чтобы получше разглядеть её груди.

Лежащая навзничь Конфетка выглядит почти плоскогрудой, однако соски у неё полные, явственно женские.

(Когда же она ложится ничком, у него появляется и за что подержаться.)

Сказать по правде, он восхищается каждым вершком её тела: эта женщина едва ли не для того и создана, чтобы доводить его до оргазма.

Уильям сжимает плечо Конфетки, пробуждая её в мере, достаточной для того, чтобы она услышала вопрос, который без малого час рвётся с его языка.

– Конфетка?
– Ммм?
– А ты… я тебе нравлюсь?

Она издаёт гортанный смешок, поворачивается к Уильяму, утыкается носом в его щеку.

– Ах, Уильям, да - а - а - а - а, – произносит она. – Ты мой спаситель, верно? Мой защитник… – Шершавая ладонь Конфетки накрывает его гениталии. – Я едва верю моему счастью.

                                                                                                                     — из романа Мишеля Фейбера - «Багровый лепесток и белый»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) переходя в заболевание более редкое и диковинное, именуемое ихтиозом - Ихтиоз — это группа заболеваний кожи, при которых нарушается процесс её естественного обновления: клетки верхнего слоя (эпидермиса) слишком быстро образуются, но плохо отшелушиваются. В результате кожа становится сухой, шероховатой и покрывается плотными чешуйками, напоминающими рыбью чешую. Название происходит от греческого слова «ἰχθύς» («рыба»).
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Белая масаи» 2005 )

Муза кадмиевых красок

0

34

Её совершенную… Любовь

­­­­­­­­­Суккуб орудует булавкой,
И их цепляет на подол
Кто сам пришёл, а кто по травке,
Но ни один уж не ушёл...

Сердца, попавшиеся мавке,
Летят на дивный огонёк,
Как дети в ласковые лапки,
Нечастный глупый мотылёк..

И под чудесные напевы,
Не замечает блеск иглы,
Сокрыты прелестями девы,
Калёной стали кандалы...

Клыки, прикрытые устами,
Летящий взор бездонно шал,
И дремлет за ланит цветами,
Змеи раздвоенный кинжал...

Распятье крыльев на иголке
Свободный прежде мотылёк,
В руне таящиеся волки,
И страсти дикой солнцепёк...

Лежат изломанные души,
В рассоле рваные сердца,
И новые трепещут уши,
Под колокольчик для слепца...

                                                              Суккуб (отрывок)
                                                           Автор: Wilhelm Kaiser

Глава девятая ( Фрагмент )

Эммелин наклоняется над кромкой берега, прощально машет ладошкой толстой серой утке, скрывающейся под водой Серпентина.

– Я не уверена, что наши воскресшие души сохранят способность проникаться негодованием, – говорит она.
– Ну, в таком случае ощущением… несправедливости.

Миссис Фокс улыбается, лицо её озарено отблесками водной зыби.

– И это ощущение представляется мне на редкость странным для воскресшей души. – И она простирает над озером окутанную шёлком руку, быстро перебирая в воздухе пальцами, маня к себе тех, кто укрылся под водой.

– Но ведь… что-то они должны же чувствовать… – упорствует Генри. – Мы же не люди Востока, мы не думаем, что нам предстоит исчезнуть, как дым, слившись с нашим божеством.

Впрочем, миссис Фокс его, судя по всему, уже не слышит, она вглядывается в сверкающую воду, ожидая, когда вынырнет утка.

Генри откашливается:

– А как полагаете вы , миссис Фокс? Что чувствуют души в Раю?

– О, – произносит Эммелин, глаза её, глядящие из пегой от солнечных крапин тени под полою шляпки, загадочны, губы влажно поблёскивают, точно листья на воде. – Я бы сказала… Любовь. Самую чудесную… беспредельную… совершенную… Любовь.

Вот так она с ним вечно и поступает!

Всего лишь несколько слов, определённая интонация, и она безыскусно пробивает его платоническую броню, оставляя Генри беспомощным перед натиском нечистых помыслов.

И какие только безобразные сцены не вспыхивают в его сознании подобием tableaux vivants / Живые картины (фр.). / : юбка миссис Фокс зацепляется за сук дерева и тут же раздирается надвое;

дегенеративный головорез нападает на миссис Фокс и, прежде чем Генри сражает его, успевает оголить её грудь;

на миссис Фокс загорается платье, и Генри приходится принимать срочные меры; миссис Фокс в сомнамбулическом сне приходит ночью в его дом, вынуждая Генри восстанавливать её достоинство с помощью собственного ночного халата.

Стоит ему разволноваться подобным образом, как в ушах его начинают звучать нашёптывания похоти.

И он пристаёт к миссис Фокс с просьбами поподробнее рассказать о её работе среди падших женщин, отлично сознавая при этом: помимо того, о чём ему хочется узнать, существует и то, что он хочет лишь наглядно представить .

– А как… как одеваются эти несчастные? – спросил у неё Генри в одном подобном случае; они тогда прогуливались по Сент - Джеймсскому парку.

– По последней моде, более или менее, – ответила, ничего не заподозрив, она. – Впрочем, есть и такие, кто отдаёт предпочтение облику более старомодному. Некоторые из тех, с кем мне приходится встречаться, ещё расчёсывают волосы на прямой пробор, без чёлки. В целом я бы сказала так: расцветки их платьев на несколько месяцев отстают от моды – хотя я вряд ли годна в арбитры по части подобных материй. А почему вы спрашиваете?

– Их наряды… Они не… не свободны?
– Свободны?
– Эти женщины, они… не выставляют свои тела напоказ?

Она примолкла, серьёзно обдумывая вопрос. И наконец ответила:

– Полагаю, да, выставляют. Однако значение имеет не столько наряд, сколько то, как его носят. Платье, которое на мне может выглядеть более чем пристойным, на них обращается в наряд Иезавели (*) . То, как они стоят, сидят, жестикулируют, ходят, может быть непристойным до крайности.

Генри задумался – как именно должна сидеть блудница, чтобы постыднейшим образом отличаться от порядочной женщины?

Как должна она стоять, как двигаться?

По счастью, в тот раз Генри спасли от него самого (сколь ни сомнительным было это спасение) Бодли и Эшвелл, прибежавшие к ним по парку.

Сегодня же, в это солнечное воскресное утро, среди виднеющихся повсюду красот посланной Богом весны, под тугими одеждами Генри Рэкхэма вновь учиняется некое беспорядочное брожение.

Миссис Фокс совсем недавно воскликнула: «О, если б вы только знали, в состоянии какой нравственной анархии они живут!..» – и ему отчаянно хочется это узнать.
                                                                                                                       — из романа Мишеля Фейбера - «Багровый лепесток и белый»
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Платье, которое на мне может выглядеть более чем пристойным, на них обращается в наряд Иезавели - Иезавель — жена израильского царя Ахава, финикийская принцесса, которая оказала значительное влияние на религиозную жизнь Израиля, продвигая культ Ваала и Астарты. Её имя впоследствии стало нарицательным для обозначения порочных, властолюбивых и тщеславных женщин, а также для обозначения нечестия и разврата.
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма и «Страсти по Анжелике» 1993 )

Муза кадмиевых красок

0

35

Один шиллинг плюс два шиллинга ... получается 3 шиллинга

А ты ушёл, не бросив камень,
А ты забыл меня, поник.
А ты горел, как дикий пламень,
А ты звенел, как тот родник.

И нет душе моей покоя,
И нет уж радости в глазах,
И нет уж веры в то Такое,
И нет мне счастия в слезах.

Остались горечь, боль утраты,
Остались в сердце цепкие тиски,
Остались фотографии, где ты,
Остались мне зыбучие пески...

                                                               А ты ушёл, не бросив камень ...
                                                                    Автор: Алёна Галаневич

Глава вторая ( Фрагмент )

– Моя рука обслужит вас за шиллинг, сэр, – объявляет женщина, – а любая другая часть тела за два.

Всё, предложение сделано. Женщина стоит в отбрасываемой Генри тени и ждёт.

Совершенно неожиданный покой снисходит на Генри Рэкхэма, бесплотная умиротворённость, какой он прежде никогда не знал – даже на пороге сна без сновидений.

Это миг, которого он так страшился и так желал, миг его приобщения к чувственной преисподней, в которой с таким достоинством и апломбом вращается миссис Фокс.

Как часто воображение рисовало ему эту девушку (или смутно схожую с ней), и вот она стоит перед ним во плоти.

И к облегчению своему, он находит её отнюдь не сиреной, но просто ребёнком – ребёнком с корочкой сонного гноя на веках и царапиной на подбородке.

Как он боялся, прежде чем набраться сегодня храбрости, потребной, чтобы прийти сюда, что все его благие намерения суть лишь подделка, хрупкая иллюзия, сохраняемая только благодаря причуде городской географии.

Как мучила его мысль о том, что, если Бог когда - нибудь благословит его собственной паствой, первое, что он сделает, отправившись изучать населённые беднейшими его прихожанами улицы, – это изловит вот такое беззащитное, жалкое существо и совершит над ним насилие.

И вот она перед ним: проститутка, блудница, падшая женщина, только что недвусмысленно разрешившая ему сделать с ней всё, что он пожелает.

Но чего он желает?

Девушка мелко дышит, приотворив губы, вглядываясь в Генри из созданной им тени, ожидая его решения, и не знает, что уже поднесла ему дар ценности неимоверной – наделила пониманием собственной сути.

Теперь Генри знает: чего бы он ни желал, какими бы ни были вожделения его грешной души, к этому маленькому телу, к этой потасканной оболочке и к этим костям они отношения не имеют.

– Вы не вправе торговать частями вашего тела, мисс, – мягко произносит Генри. – Они принадлежат единому целому, а целое это принадлежит Богу.
– Моё целое принадлежит тому, у кого есть два шиллинга, – возражает она.

Генри морщится, окунает руку в карман.

– Вот, – говорит он, вручая ей два шиллинга. – А сейчас я скажу вам, что хочу получить за это.

Она наклоняет голову набок, проблеск опасливых предчувствий возмущает мёртвый покой её глаз.

– Я хочу, чтобы вы… – Он мнётся, сознавая, что мир закоренел в грехе, а ему, Генри, недостаёт нравственного авторитета, который позволил бы сказать ей: «Иди и впредь не греши».

Вместо этого он натужно улыбается, чтобы она не сочла его слишком суровым.

– Я хочу, чтобы вы видели в этих двух шиллингах отмену необходимости определённых поступков… – Слова эти ещё не успевают слететь с губ его, а недоумённое лицо девушки уже сообщает Генри, что она их не понимает.

– Э - э… я хочу сказать, вместо того, что вам пришлось бы делать, чтобы заработать эти деньги… – (Она по-прежнему хмурится, не постигая услышанного, прикусывает нижнюю губу.) – Я хочу сказать… Ради всего святого, мисс, что бы вы ни собирались сделать, не делайте этого!

Девушка мгновенно улыбается от уха до уха:

– Понятно, сэр!

И она неторопливо удаляется, покачивая гузном (*) с силой, которая превосходит все когда - либо виденное им по этой части у порядочной женщины.
                                                                                                                        — из романа Мишеля Фейбера - «Багровый лепесток и белый»
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) И она неторопливо удаляется, покачивая гузном - Гузно — это задняя часть туловища у человека или животного; зад. Слово относится к народно - разговорной лексике и имеет грубовато - просторечную окраску.
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма  «Убийство священного оленя» 2017 )

Муза кадмиевых красок

0

36

Не делай так

Вот так всегда,
Всегда как только я кого-то полюблю,
Как только паруса наполню кораблю
Он уплывает от меня

Вот так всегда,
Желанье тайное моё не быть одной
Я за него всегда плачу тройной ценой
Ночами долгими без сна

Не обижай меня,
Когда смотрю я из окна
Как ты уходишь от меня
И только холод на душе,
Мы не увидимся уже

Не обижай меня
За то, что верила тебе,
За огонёк в моей судьбе,
За ясный свет в глазах твоих,
За то, что я любила их

                                                   Муз. комп. «Не обижай меня» (отрывок)
                                                        Автор музыки и слов Игорь Николаев

Глава третья ( Фрагмент )

— Ну, что возишься? Я тут всю ночь торчать не намерена, — поторопила она очередного партнёра.

Но замечание было брошено вскользь, как бы по обязанности.

Когда пришёл черед Джо, она, казалось, стряхнула дремоту, вероятно, почуяв новичка.

— Бьюсь об заклад, он сейчас её опять целовать станет, — заржал один из ребят.
— Не мешай парню, — оборвал его Бобби.

— Дайте закурить, что ли, — попросил кто-то.

— Ох, доберусь я до неё, будет знать, как оттирать меня, — зашипел Адриан Шмидт.

Бобби Десмонд вмешался:

— Заткнитесь, а не то она вильнёт задом — и привет.

А Джо шептал Анастасии:

— Тебе хорошо?
— Что?

— Ну, нравится?
— А тебе не всё равно?

Снова раздалось шипение Адриана:

— Что он там, заснул, что ли? Ребята, нужно, по-моему, время засекать. Сделал своё дело — и уходи. А то будут тут некоторые шуры - муры разводить. Верно, ребята? Ну, засекаю…

И вдруг Анастасия Пратт охватила ладонями голову Джо и, притянув его к себе, зашептала на ухо:

— Ты единственный, единственный, один - единственный после Гарри Эмбергера, честно, только ты, я не вру. Обычно я ничего не чувствую. Ты самый лучший. Поцелуй меня. Прошу. — Джо почувствовал, что тело девушки ожило, а дыхание участилось, словно она взбиралась на высокую гору.

И на этой горе ей, казалось, стало не хватать кислорода, и она тянулась к губам Джо, стремясь добыть из них живительный глоток воздуха.

А в голове Джо неотвязно вертелась мерзость, которую ему нашёптал Бобби Десмонд.

— Ну, поцелуй, — умоляла Анастасия, — поцелуй.

Её лицо было мокрым от слёз.

И тут Джо испытал нечто, заставившее его забыть обо всём на свете.

В порыве благодарности он крепко поцеловал её в губы, отчего всё тело Анастасии содрогнулось, а руки вцепились в него мёртвой хваткой.

Пик экстаза миновал, но Анастасия не отпускала его.

Она тихо всхлипывала, а ногти всё сильнее впивались в спину Джо.

— Ну ладно, — встрял Адриан Шмидт, — мне надоело. Эта парочка меня достала. За то время, что они тут барахтаются, я бы уже десять раз управился…

С экрана донёсся голос пожилой дамы:

«Помните, дети, мы — единственные родственники бедняжки Сары и наш христианский долг…»

После чего послышалось оглушительное хлопание двери.

Анастасия быстро оделась, так и не подпустив к себе Адриана.

Он было замахнулся на неё, но приятели его удержали.

Она вышла из кладовой, спустилась по лестнице и зашагала по направлению к залу, неестественно запрокинув голову и пошатываясь, будто была навеселе.

Когда она входила в зал, на экране звучала бравурная музыка.

Она приветствовала её возвращение в темноту кинотеатра «Мир».

                                                                        -- из романа американского писателя Джеймса Лео Херлихая - «Полуночный ковбой»

( кадр из фильма «Обнажённый поцелуй» 1964 )

Муза кадмиевых красок

0

37

Все её взгляды

Я шла пешком однажды по промзоне.
Прошла шиномонтаж, ж/д пути.
Смотрю: одетая не по сезону
Девчонка молодая впереди.

Она вообще никак не совпадала
С реальностью, что создавала фон.
Но быстро и уверенно шагала,
И прижимала к уху телефон.

На ней была в разрезах длинных юбка,
И ветер бил подолом по ногам.
Мотнуло проезжавшую маршрутку -
Водила засмотрелся, чуть не в хлам.

Другой мужчина, запыхавшись, рысью
Догнал её и поравнялся с ней.
Он явно познакомиться замыслил,
Но что сказал - не слышно было мне.

Уже примерно даже представляя,
О чём там эти двое говорят,
Я шла, их постепенно догоняя.
Она и впрямь приковывала взгляд.

                                                                       Она приковывала взгляд (отрывок)
                                                                                   Автор: Юлия Токтаева

Биргит и Ингрид опустили ноги по щиколотки в воду, ещё прозрачную в начале лета.

Эдди прячется за кустом малины, просто из принципа, так как все в курсе, что она сворачивает косячок.

Все остальные, и я в том числе, мы приходим и уходим, проверяем следы от загара, приносим прохладительные напитки в эту оставшуюся без влаги котельную.

Сия картина не теряет шарма зимой, хотя передвигаться на умопомрачительных каблуках по снегу и инею становится труднее.

Но именно эти воспоминания мне особенно дороги: помню, как в розовом свете раннего декабрьского утра Гита и Эдди молчаливо перемещаются из одного угла сада в другой маленькими шажочками, выдыхая толстые клубы пара.

Они грациозно хромают, как лебеди, которые только научились пользоваться своими тонкими лапками.

Ночью шёл снег, и крупного размера снежинки продолжают неторопливо опадать, посыпая светлые локоны Гиты и чёрный шиньон Эдди белым порошком.

Слышны только их шаги по хрустящему снегу.

Какое-то время спустя они находят удобное положение, чтобы присесть, и устраиваются, поднимая снежную пыль, которая на миг заблестит под слабыми лучами света.

Это сопровождается одновременным «Хорошо нам здесь».

Приоткрытая куртка Гиты обнажает бордовый корсет и часть груди, приподнятую косточками бюстгальтера.

Её ноги затянуты в нейлон цвета кожи, на пару мгновений она снимает обувь, чтобы пошевелить пальцами.

Когда Гита выходила на работу, я смотрела только на неё.

И она, будто почувствовав это, поворачивала ко мне своё кукольное личико:

«Жюстина, ты идёшь? Здесь дышится лучше, чем на кухне».

Я постоянно спрашивала себя, каким образом я растворялась в этой картине и был ли кто-то ещё там, на балконе, в ком это зрелище пробуждало такую же нежность?
                                                                                                                                                      -- фрагмент из романа Эммы Беккер - «Дом»

( кадр из фильма «Роковая красотка» 2006 )

Муза кадмиевых красок

0

38

По улице малейших поводов

Там — в улице стоял какой-то дом,
И лестница крутая в тьму водила.
Там открывалась дверь, звеня стеклом,
Свет выбегал, — и снова тьма бродила.

Там в сумерках белел дверной навес
Под вывеской «Цветы», прикреплен болтом.
Там гул шагов терялся и исчез
На лестнице — при свете лампы жолтом.

Там наверху окно смотрело вниз,
Завешанное неподвижной шторой,
И, словно лоб наморщенный, карниз
Гримасу придавал стене — и взоры…

Там, в сумерках, дрожал в окошках свет,
И было пенье, музыка и танцы.
А с улицы — ни слов, ни звуков нет, —
И только стёкол выступали глянцы.

По лестнице над сумрачным двором
Мелькала тень, и лампа чуть светила.
Вдруг открывалась дверь, звеня стеклом,
Свет выбегал, и снова тьма бродила.

                                                                                Там — в улице стоял какой-то дом …
                                                                                             Автор: Александр Блок

Не стоило ходить туда, где жила женщина, носившая красивые длинные платья.

С ней никто не разговаривал, никто даже не здоровался.

Она воровала маленьких мальчиков. В её доме их было полно.

Полно маленьких мальчиков, которых больше никто не видел, которых больше никто не увидит, потому что она съедала их одного за другим.

Женщина с красивыми длинными платьями была проституткой.

                                                                                                                                                             Луи Калаферт. Механика женщины (*)

Группа сквоттеров в старой больнице
Кричат: «Ничего вам от нас не добиться!
Дом наш, мы его не оставим,
Пусть застройщиков гнусная стая
Подальше из Кройцберга валит!»

                                                                                Ton Steine Scherben. Rauch - Haus - Song  Season of the Witch, Donovan (**)

Когда же я начала думать об этом всерьёз?

За всю мою жизнь меня посещало немалое количество дурацких идей, но мне кажется, что эта жила во мне всегда, более или менее осознанно.

Может быть, это началось само по себе двадцать пять лет назад, 14 декабря в городе Ножан.

А может, на десять лет позже, когда я начала замечать разницу между девочками и женщинами.

Возможно, это началось, когда я стала читать.

Может, в тот момент, когда я поняла, что не смогу удержать Жозефа, и шагала грустная, в одиночестве, по заиндевелым улицам Берлина.

Также вполне возможно, что этот роман начинается вот этой ночью: Стефан, приехавший навестить меня и несомненно жалеющий об этом, спит крепким сном рядом.

Мало того, что он забрал себе всё одеяло, так ещё и издаёт глухой храп, отягощённый смыслом.

Если я не в состоянии заснуть подле храпящего мужчины — храпящего потому, что ему уже не двадцать, — значит, я в который раз заплутала.

Значит, вопреки всем ожиданиям и несмотря на мою любовь к Стефану, мне нужен парень с широко распахнутыми, свежими, новехонькими носовыми пазухами, что подразумевает — парень моего возраста.

Возможно ли это?

Есть Жозеф. Жозеф.

Вспоминать это имя в темноте, бесшумно произнести его, давая моим губам соприкоснуться, — это безымянная боль.

И так, наверное, лучше.

Может быть, не стоит упоминать Жозефа в этом романе.

Когда кто-то уходит от вас, это как смерть, от которой невозможно оправиться, потому что лишь мысль о том, что этот человек на самом деле жив, рядом, но принял решение больше не существовать для вас, никогда не перестанет сыпать соль на рану.

Это смерть.

И я принимала участие в убийстве Жозефа так же, как старательно потихоньку убивала всех, кого люблю.

Я понимаю его ненависть ко мне.

Ненависть, которая по сравнению с той, что испытываю я к самой себе, похожа на прилив антипатии.

Я уехала в Берлин, потому что труслива и потому что не находила другого способа дать ему понять, что безнадёжна.

Что у нас не было надежды.

Я была уверена, что в этом городе найду людей, похожих на меня.

Я ещё не знаю, существуют ли на свете люди, подобные мне, но улица постоянно зовёт меня, зовет громкими криками по малейшему поводу.

С тех пор как Жозеф ушёл, мне кажется, что моё дыхание задерживается, как только я оказываюсь в четырёх стенах, как только больше не иду куда-то.

И сейчас, пока Стефан спит настолько глубоким сном, насколько это только возможно, я не понимаю, что мешает мне снова начать дышать.

Поэтому я одеваюсь и сбегаю.

До приезда Стефана я умирала от одиночества, но стоило ему приехать, и я заскучала по самой себе, как это бывает всякий раз, когда кто-то — неважно кто — начинает искать моего общества.

В этом причина моих спонтанных побегов.

И кажется, что всё, включая шорохи в прихожей, когда я, задерживая дыхание, завязываю шнурки, включая хруст в коленях, когда нагибаюсь, чтобы прихватить сумку, — всё это играет против меня, на руку спящему человеку.

Но, слава богу, Стефан и глазу не откроет, даже если в спальне прогремит пушечный залп.

Закрывая за собой дверь, я испытываю такое же ощущение свободы, как если бы сбегала от мужчины, который сам задавался вопросом, как слинять после того, как подцепил, а потом переспал с девушкой, встреченной в баре.

                                                                                                                                                              -- фрагмент из романа Эммы Беккер - «Дом»
_______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Луи Калаферт. Механика женщины - «Механика женщины» (оригинальное название La mécanique des femmes) — это роман французского писателя итальянского происхождения Луи Калаферте (1928 – 1994). Книга была опубликована в 1992 году, за два года до смерти автора. Произведение представляет собой неклассифицируемый короткий роман, в котором автор исследует тему женской сексуальности и чувственности. Главный герой — мужчина, который исследует границы женской природы через серию интимных встреч с женщинами, с которыми едва знаком. В книге затрагиваются мотивы обольщения, инстинктов, а также вопросы о природе желания и потребности в любви.

(**) Ton Steine Scherben. Rauch - Haus - Song  Season of the Witch, Donovan - Ton Steine Scherben — культовая немецкая рок ‑ группа конца 60‑х — 70‑х годов, тесно связанная с левым движением и контркультурой Западной Германии. Их музыка — это смесь рока, панк ‑ энергии и социально ‑ политических текстов: часто звучат темы протеста, свободы, противостояния системе.
«Rauch - Haus - Song». Песня вошла в альбом "Radio für Millionen" и считается характерным образцом стиля группы: резкий гитарный звук, прямолинейная подача и тексты, в которых бытовые образы переплетаются с социальным подтекстом. Название можно примерно перевести как «Песня про дом с дымом» или «Песня про дымный дом» — в нём много метафор, связанных с жилищем, дымом, уютом и одновременно с напряжением и протестом.

________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Эта дурацкая любовь» 2011 )

Муза кадмиевых красок

0

39

Импульс

Я родился. И мир изучаю в панике,
В сумасшедшем биении пульса.
Я плыву по закону термодинамики,
Из учебника школьного курса.

И спускаясь по склону сего хорея,
По инерции древнего импульса,
Я сдержать себя силою не сумею,
В глубине покорения плинтуса.

                                                                      Импульс
                                                          Автор: Степан Чолак

Всякий раз я думаю: вот они — женщины, которые только и есть что женщины, и больше ничего.

Это существа, о которых в высшей степени судят по их легко определяемой половой принадлежности.

Даже если бы в них было что - либо хоть малость неоднозначное, эта двоякость потонула бы в вакханалии украшений и феромонов, которыми они заполняют этот уголок мостовой.

У Жозефа я переняла то ошибочное мнение, согласно которому женщина, которая так же часто вступает в сексуальные отношения, что и мужчина — то есть так же свободно и без смущения, — может быть только шлюхой, какой бы ни была её одежда и взгляды, которыми её одаривают.

Можно представить, насколько тяжело было Жозефу с точностью охарактеризовать меня на протяжении тех трёх лет, что мы провели вместе, постоянно балансируя на грани сумасшедшей любви и невыразимой ненависти.

Если в начале наших отношений и могла присутствовать некоторая недосказанность, в конце концов Жозеф понял (но не принял), что потеря контроля над собой и любопытство, которые он наблюдал у меня в постели, не были предназначены исключительно для него.

Это было далеко не так.

И больше — эти качества не дожидались его, чтобы проявить себя.

Думаю, что он понял, что моё желание было направлено не на определённого мужчину, а на весь мужской вид, что оно появляется и встаёт дыбом от непонятных импульсов, никак не связанных с плотскими радостями.

Я потратила много лет, размышляя о желании и в целом о плоти.

В результате мою собственную удовлетворить можно, даже не снимая с меня одежду.

Каким образом? Понятия не имею.

Именно поэтому, несомненно, я продолжала и продолжаю заниматься сексом, воображая, что неожиданно отыщу ответ на свой вопрос.

Правда в том, что с тех пор, как от меня ушёл Жозеф, пропали даже мысли о том, чтобы испытать физическое облегчение.

Я и думать об этом перестала, выбросив идею кончить с кем - либо ещё, кроме него, на свалку невероятнейших.

Моё наслаждение исходит от наслаждения другого человека, лежащего подо мной и протиснувшего интригующую вещь мне между бёдер.

Я наблюдаю сверху.

Ничего не чувствую, но убеждена, что верну чувствительность, благодаря всем этим играм в наездников, в которых задействован лишь мой мозг.

Моё тело с превеликим удовольствием участвует в этом маскараде, но, хоть я и стараюсь изо всех сил, изворачиваюсь самым хитрым образом, во мне не утихает тихий, холодный голос затаившегося хищника:

«Он, возможно, уже скоро кончит. Если ты погладишь его вот так, то это произойдёт.

Если ты немного замедлишь темп, то отдалишь момент.

Но взгляни на волоски, вздыбленные на его груди, посмотри на гусиную кожу на его животе — он уже готов.

Он смотрит на твои прыгающие груди, и эта картина ведёт его в пропасть».

                                                                                                                                          -- фрагмент из романа Эммы Беккер - «Дом»

( кадр из фильма  «Красная пустыня» 1964 )

Муза кадмиевых красок

0

40

В строгих рамках утверждённого регламента

Чтоб синей звездою
синела звезда
и ночью
её отражала вода,
чтоб мирным
был мир
заоконный,
чтоб тайный советник
дал тайный совет,
чтоб тень была тенью,
а светом был свет –
должны соблюдаться законы.
Закон раздвоенья
на влагу и сушь.
Закон тяготенья
двух родственных душ.
Всемирный закон
гравитаций
двух равновлекомых
взаимностью тел,
где центрофугальность –
ещё не предел

                                                   Закон Пифагетто (отрывок)
                                                       Автор:Григорий Поженян

Часть первая. Глава X ( Фрагмент )

Она непринуждённо, с независимым видом первого персонажа в доме поздоровалась со всеми мужчинами и села около Сергея Ивановича, позади его стула.

Она только что освободилась от того самого немца в форме благотворительного общества, который рано вечером остановил свой выбор на Мане Беленькой, а потом переменил её, по рекомендации экономки, на Пашу.

Но задорная и самоуверенная красота Жени, должно быть, сильно уязвила его блудливое сердце, потому что, прошлявшись часа три по каким-то пивным заведениям и ресторанам и набравшись там мужества, он опять вернулся в дом Анны Марковны, дождался, пока от Жени не ушёл её временный гость — Карл Карлович из оптического магазина, — и взял её в комнату.

На безмолвный — глазами — вопрос Тамары Женя с отвращением поморщилась, содрогнулась спиною и утвердительно кивнула головой.

— Ушёл... Бррр!..

Платонов с чрезвычайным вниманием приглядывался к Жене.

Её он отличал среди прочих девушек и почти уважал за крутой, неподатливый и дерзко - насмешливый характер.

И теперь, изредка оборачиваясь назад, он по её горящим прекрасным глазам, по ярко и неровно рдевшему на щеках нездоровому румянцу, по искусанным запёкшимся губам чувствовал, что в девушке тяжело колышется и душит её большая, давно назревшая злоба.

И тогда же он подумал (и впоследствии часто вспоминал об этом), что никогда он не видел Женю такой блестяще - красивой, как в эту ночь.

Он заметил также, что все бывшие в кабинете мужчины, за исключением Лихонина, глядят на неё — иные откровенно, другие — украдкой и точно мельком, — с любопытством и затаённым желанием.

Красота этой женщины вместе с мыслью о её ежеминутной, совсем лёгкой доступности волновала их воображение.

— С тобой что-то такое творится, Женя, — сказал тихо Платонов.

Она ласково, чуть - чуть провела пальцами по его руке.

— Не обращай внимания. Так... наши бабские дела... Тебе будет неинтересно.

Но тотчас же, повернувшись к Тамаре, она страстно и быстро заговорила что-то на условном жаргоне, представляющем дикую смесь из еврейского, цыганского к румынского языков и из воровских и конокрадских словечек.

— Не звони метли́чка, ме́тлик фартовы, — прервала её Тамара и с улыбкой показала глазами на репортёра.

Платонов действительно понял.

Женя с негодованием рассказывала о том, что за сегодняшний вечер и ночь благодаря наплыву дешёвой публики несчастную Пашу брали в комнату больше десяти раз — и всё разные мужчины.

Только сейчас с ней сделался истерический припадок, закончившийся обмороком.

И вот, едва приведя Пашу в чувство и отпоив её валерьяновыми каплями на рюмке спирта, Эмма Эдуардовна опять послала её в зал.

Женя попробовала было заступиться за подругу, но экономка обругала заступницу и пригрозила ей наказанием.

— О чём это она? — в недоумении спросил Ярченко, высоко подымая брови.
— Не беспокойтесь... ничего особенного... — ответила Женя ещё взволнованным голосом. — Так... наш маленький семейный вздор... Сергей Иваныч, можно мне вашего вина?

Она налила себе полстакана и выпила коньяк залпом, широко раздувая тонкие ноздри.

Платонов молча встал и пошёл к двери.
                                                                                                                                               -- из повести Александра Ивановича Куприна - «Яма»

( кадр из  теленовеллы «Дикий ангел»  1998 -1999 )

ТРОН

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


phpBB [video]


Вы здесь » Ключи к реальности » Волшебная сила искусства » Муза кадмиевых красок