А герои ? Ах, оставьте ..

И король тотчас издал три декрета: "Зверя надо одолеть наконец!
Вот кто отважется на дело на это - Тот принцессу поведёт под венец!"

                                                                                                                                       Муз. комп. «Про дикого вепря» (Цитата)
                                                                                                                                             Музыка и слова: Владимир Высоцкий

― Дело № 1 ― ЧЁРНЫЙ МАКЛЕР.  Глава 13 ( Фрагмент )

Тишина вечерами стояла в архиве глухая.

Почти беззвучно покачивался маятник в высоких напольных часах.

Их Иван Тимофеевич приволок из одного начальственного кабинета, несколько месяцев рыскал по Москве и области, пока нашёл мастера, способного починить бездействующий механизм.

Часы пошли, начали густым чистым голосом бить каждые пятнадцать минут, и Иван Тимофеевич жаловался, что дома ему их не хватает.

Перед боем внутри футляра уютно кряхтело, приготовлялось.

С ними в комнате было как бы трое. И ещё те, кого воскрешали рассказы Ивана Тимофеевича.

Семнадцатый год разметал среду серьёзных уголовников.

В гражданскую войну, в голод, разруху, бандиты подались в банды, грабители туда же или к стенкам ЧК, карманникам и домушникам стало нечего красть, потеряла смысл отработанная механика мошенничеств и афёр.

Но тогда же закладывались кое - какие фундаменты будущей организованной преступности, её материальные основы.

Когда во дворцы врывались яростные и несведущие обитатели хижин, туда же проникали и сметливые, и жадные.

Они растаскивали ценности, которые надолго ушли в подпольный кругооборот.

Что там находится — и посейчас неизвестно.

Например, в начале 70-х патруль милиции, как принято выражаться, по подозрению задержал двух субъектов «без определёнки».

Один другому передавал бриллиант невиданных размеров.

Субъекты, явно бывшие лишь чьими-то посыльными, не сказали ни слова правды.

Дело поручили следователю по важнейшим делам, но и он упёрся в тупик при попытке выяснить первоначального владельца камня.

Ни один реестр, включая перечни камней в царской короне и личной сокровищнице Романовых, подобного алмаза не упоминал.

Предположение, что он заплыл к нам после революции из Британского королевства или Арабских Эмиратов, разумеется, отпадало.

Стало быть, относится к тем незнаемым сокровищам, что были разграблены под залпы Авроры.

Он называл целыми сериями.

— Немыслимые деньги! Двое - трое грамотных сторожей могли сэкономить стране целую электрификацию!

Знаменский слегка сомневался — чтобы не расхолаживать собеседника пассивностью.

— Точно говорю! — убеждал Иван Тимофеевич. — Ведь нэп объявили — не керенки в оборот пошли. Откуда капиталы? Из темноты. Не помещики, не фабриканты вылезли — новые дельцы. Вмиг оперились! Я не беру честный народ, работящий, в нэпе много было здорового, ещё спохватимся…

Часы неспешно били, а Иван Тимофеевич живописал, как время менялось и нэпманов начала забирать ЧК: сдавайте золото, меняйте на выпущенные бумажные рубли.

Самых трезвых это не захватило врасплох, в угаре нэпа они не угорели.

Выдали приготовленные золотые заначки и освободились, оставшись баснословно богатыми людьми.

Только в одной Москве Иван Тимофеевич мог насчитать десяток таких «знатных фамилий».

В просторных квартирах, порой в собственных особнячках по Арбатским и Пречистенским переулкам благополучно пережили они и войну.

Держали телохранителей, личных врачей, юристов, дети их кончали хорошие вузы.

Все они — чудом? или умело откупаясь? — оказались не затронутыми репрессиями 30 - 40-х годов.

В послевоенные годы во взлёте безумных хищений в артелях мозговой трест и элиту составляли выходцы из миллионерского подполья.

Позже они снова стушуются и уже дальше будут орудовать через такую сеть посредников, что до них самих не доберётся следствие ни по одному процессу.

Лишь одиночки - пираты, которым без риска жизнь не в жизнь, станут изредка выныривать на поверхность за добычей.

Из их числа, по мнению Ивана Тимофеевича, был как раз и Чёрный Маклер, зубр нэповских времён, никогда официально не состоявший, не привлекавшийся и не участвовавший.

Правда, он давно затих за высоким забором двухэтажной дачи в Малаховке, и Иван Тимофеевич не знал, жив ли.

Но в конце 50-х был уверен, что он стоял за спиной очень шустрого мальчика из тех, что покупали - продавали валюту,

проделывая ритуальный вояж после утреннего кофе в «Национале» до «Якоря», где обязательным обедом завершался трудовой день.

Пытался Иван Тимофеевич найти подступы к Малаховке, да не сумел.

Пытался через продавщицу тамошнего магазинчика, которая, возможно, вела хозяйство Чёрного Маклера, а возможно, была и его любовницей, даром что тому под семьдесят подкатывало.

Потом довольно скоропостижно основных валютчиков похватали, четырёх ни с того ни с сего расстреляли — «по правилу левой ноги».

Сам Никита Сергеевич следил за процессом, возмутился мягким, с его точки зрения, приговором, и сразу было издано два указа.

Один о внесении высшей меры в соответствующую статью УК, а другой — уникальный, нарушавший святой юридический принцип всех времён и народов: что закон, ужесточающий наказание, не имеет обратной силы.

(Другими словами, что введение более тяжёлого наказания не распространяется на ранее осужденных).

Второй указ специально распространили именно на данных обвиняемых.

«И тогда король издал два декрета…» — вертелось в голове у Знаменского, когда он среди последних пассажиров поднимался на эскалаторе из метро.
                                                                  -- из детективного сборника Ольги и Александра Лавровых - «Следствие ведут ЗнаТоКи»
( кадр из фильма  «Дежа вю» 1989 )

Сейчас он всё расскажет об этом Фрукте

Не слушай сплетен о другом.
Чурайся старых своден.
Ни в чём не меряйся с врагом,
Его пример не годен.
Чем громче о тебе галдёж,
Тем умолкай надменней.
Не довершай чужую ложь
Позором объяснений.

                                              Автор: Борис Пастернак

ЧАСТЬ ВТОРАЯ (Окончание журнала Печорина) II Княжна Мери. 11-го мая. (Фрагмент )

Я остановился, запыхавшись, на краю горы и, прислонясь к углу домика, стал рассматривать живописную окрестность, как вдруг слышу за собой знакомый голос:

— Печорин! давно ли здесь?

Оборачиваюсь: Грушницкий!

Мы обнялись.

Я познакомился с ним в действующем отряде.

Он был ранен пулей в ногу и поехал на воды с неделю прежде меня.

Грушницкий — юнкер.

Он только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель.

У него георгиевский солдатский крестик.

Он хорошо сложен, смугл и черноволос; ему на вид можно дать двадцать пять лет, хотя ему едва ли двадцать один год.

Он закидывает голову назад, когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо правою опирается на костыль.

Говорит он скоро и вычурно: он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто прекрасное не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания.

Производить эффект — их наслаждение; они нравятся романтическим провинциалкам до безумия.

Под старость они делаются либо мирными помещиками, либо пьяницами, — иногда тем и другим.

В их душе часто много добрых свойств, но ни на грош поэзии.

Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не мог.

Он не отвечает на ваши возражения, он вас не слушает.

Только что вы остановитесь, он начинает длинную тираду, по-видимому имеющую какую-то связь с тем, что вы сказали, но которая в самом деле есть только продолжение его собственной речи.

Он довольно остёр: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бывают метки и злы: он никого не убьёт одним словом; он не знает людей и их слабых струн, потому что занимался целую жизнь одним собою.

Его цель — сделаться героем романа.

Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не созданное для мира, обречённое каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился.

Оттого-то он так гордо носит свою толстую солдатскую шинель.

Я его понял, и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых дружеских отношениях.

Грушницкий слывёт отличным храбрецом; я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперёд, зажмуря глаза.

Это что-то не русская храбрость!..

Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда - нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать.

                                          -- из  социально - психологического романа Михаила Юрьевича Лермонтова - «Герой нашего времени»

( кадр из фильма «ДМБ» 2000 )

Добавить три буквы, что бы чего не вышло ещё и с товарищем Колобовым

приходит осветить учебный зал
и ждать по расписанью первой пары,
в зелёных, чуть прищуренных глазах
ещё любви мелькают мемуары.

закрытым оказался деканат,
хранилище бессонных наваждений.
и кто-то взять уже, наверно, рад
журнал её любовных похождений.

а двойки высыпаются из рук:
они упорно и неумолимо
бумагу всю запачкают – и вдруг
вокруг уже собрались подхалимы.

ты смотришься красивее с журналом,
обняв его, как самый ценный груз.
отдай на подпись профессионалам,
носи, и скоро ты войдёшь во вкус.

конечно же, все могут быть капризны
и разбрестись по разным корпусам.
ты, может, и зам. старосты по жизни –
но в сердце ты моём без слова «зам».

                                                                               159. зам. старосты
                                                                            Автор: Алесь Дворяков

Глава 14 ( Фрагмент )

Руки о. Крискента усиленно забегали по пуговицам, и его маленькое лицо озарилось торжествующей улыбкой: ему пришла великолепная мысль.

= — Знаете что, Татьяна Власьевна? — заговорил о. Крискент с подобающей торжественностью. — Не отчаивайтесь. У меня блеснула благая мысль.

Ведь Гордея Евстратыча смущает теперь враг рода человеческого своими тайными внушениями. От этого и его беспокойство, и страх, и тревожное состояние души.

Мы сделаем так, чтобы он отогнал от себя злого духа работой на Бога… Да?

Помните, как я тогда предполагал сделать Гордея Евстратыча старостой? Вот мы сие и докончим…

Нужно нам церковь достраивать, а делателя нет. Гордей Евстратыч достаточно высказал ревности к Божию домостроительству и не откажется продолжать начатое.

А когда будет стараться для Бога, враг человеческий и отступится от него. Конечно, многие восстанут на меня, но я готов претерпеть всегда. =

— Непременно восстанут, отец Крискент: и Савины, и Пазухины, и Колобовы…

= — Я сие предвижу и не устрашаюсь, поелику этим самым устроим два благих дела: достроим церковь и спасём Гордея Евстратыча от злого духа… Первым делом я отправлюсь к Нилу Поликарпычу и объясню ему всё.

Трёхлетие как раз кончается, и по уставу нам приходится выбирать нового старосту — вот и случай отменный. Конечно, Колобов у нас числится кандидатом в старосты, но он уже в преклонных летах и, вероятно, уступит. =

Мысль была великолепная и совпадала с планами о. Крискента.

Он очень подробно развил её перед Татьяной Власьевной, стараясь показать, что им отнюдь не руководят какие - нибудь корыстные побуждения.

= — Гордей Евстратыч собирается себе дом строить, — рассказывала Татьяна Власьевна, — да всё ещё ждёт, как жилка пойдёт. Сначала-то он старый-то, в котором теперь живём, хотел поправлять, только подумал - подумал и оставил.

Не поправить его по-настоящему, отец Крискент. Да и то сказать, ведь сыновья женатые, детки у них; того и гляди, тесно покажется — вот он и думает новый домик поставить. =

— И отлично… Это даже превосходно, Татьяна Власьевна: одной рукой будет ревновать для Господа, другой для себя...

                                                                                              — из романа Дмитрия Наркисовича Мамина - Сибиряка - «Дикое счастье»

Тысяча изменений, десять тысяч трансформаций

Тысяча изменений, десять тысяч трансформаций - Китайская пословица, описывающая постоянное изменение, бесконечное разнообразие трансформаций. Фраза отражает даосскую философию, которая подчёркивает непрерывное изменение как основу видимого постоянства.

Ты устал от любовных утех,
Надоели утехи тебе!
Вызывают они только смех
На твоей на холёной губе.

Ты приходишь печальный в отдел,
И отдел замечает, что ты
Побледнел, подурнел, похудел,
ак бледнеть могут только цветы!

Ты — цветок! Тебе нужно полнеть,
Осыпаться пыльцой и для женщин цвести.
Дай им, дай им возможность иметь
Из тебя и венки и гирлянды плести.

Ты как птица, вернее, как птичка
Должен пикать, вспорхнувши в ночи.
Это пиканье станет красивой привычкой…
Ты ж молчишь… Не молчи… Не молчи…

                                                                                      Начальнику отдела
                                                                                Автор: Николай Олейников

Глава 8 ( Фрагмент )

Власть может меняться, но ресторан должен продолжать свою работу.

Вряд ли за полдня правления Сташевского что-то сильно успело измениться, а значит, мне всё так же нужно закрывать смену.

Я вернулась домой и снова начала собираться, но уже без той утренней лихорадочной спешки, когда пришлось хватать всё первое попавшееся и лететь сломя голову по звонку Вероники.

С особым остервенением я наносила макияж и укладывала волосы.

Не хотелось в этом признаваться, но слова Сташевского про моё увольнение больно задели.

Особенно та часть, когда он равнодушно сказал, что переживёт это.

Каждый взмах кисточки, каждое движение расчёски были пропитаны злостью и решимостью.

Я знала, что сегодня мне придётся держать удар, а значит, выглядеть нужно безупречно – не для него, конечно, а для себя.

Чтобы напомнить себе, кто я и почему все эти годы стояла у руля «Петрограда».

К моему разочарованию, когда я приехала в ресторан, Сташевского там уже не было.

Вероника рассказала мне, что он полдня собеседовал персонал.

Ничего серьёзного – так, стандартные вопросы под запись, но меня это не на шутку обеспокоило.

Выходит, этот деловой пижон и правда решил привести свой план в действие.

Ян хочет прощупать почву и зачистить коллектив от тех, кто с ним не сработается.

Я же никого терять не намерена. За некоторым исключением вроде Софии.

Переговорив с ребятами, я постаралась всех успокоить.

Вроде бы это сработало, но я сама себе не верила.

Как я могу утверждать, что всё будет хорошо и переходный период пройдёт гладко?

Я не знаю Яна Сташевского. Для меня он – загадка. Чистый лист.

Я не представляю, что у него в голове.

На первый взгляд он больше похож на гламурного кутилу и прожигателя жизни, чем на делового бизнесмена.

К тому же я такой же наёмный сотрудник, как и остальные.

Сташевский не посвятил меня в свои планы и пока я могла только гадать, что нас ждёт.

А судя по его действиям, ничего хорошего.

Успокаивало только то, что незадолго до продажи ресторана, «Taste» пытались переманить меня к себе.

Что это было? Проверка? Скорее всего.

Так или иначе, это давало надежду, что Ян просто решил меня припугнуть увольнением.

Пообещав самой себе сделать всё возможное, чтобы сохранить коллектив и минимизировать негативные последствия после продажи бизнеса, я закрылась в своём кабинете и принялась просматривать анкеты администраторов.

Софии осталось отработать не так много времени, а затягивать с её увольнением точно не стоило.

Особенно сейчас.

Вдруг Сташевскому она сильно понравится, и он не даст мне вырвать этот больной зуб.

Проверив анкеты, я отобрала несколько подходящих кандидатов, и пригласила их на собеседование на завтра.

Будем надеяться, кто-то из них нам подойдёт.
                                                                                                                                -- из любовного романа Яны Голд - «Ресторатор»