Её священные цветы

Чёрные цветы под Луной цвели,
Цветы чернее ночи душу оплели
Было тихо, грустно, но душе тепло
И цветами чёрными сердце расцвело.
Звёзды свет свой слали в чёрной пустоте,
Чёрными цветами свет сиял во тьме.
Из сплетенья боли, страха, темноты
Тихо выростали чёрные цветы.
Лунной ночью звёздною мрачно и светло.
Чёрные цветы мои - ни добро, ни зло.
Как плетенье чёрной, мрачной красоты
Люди выростали - чёрные цветы.

                                                                                  Чёрные цветы
                                                                                    Автор: Токсин

Чёрный ирис.

– Да что вы, барынька! Да и вовсе погода не так уж плоха. Конечно, немножко… этого… дует, ну, а всё - таки покататься не вредно. Это вы, барынька, просто в дурном настроении.

Доктор Катышев урезонивал Векину, а Векина слушала и думала про свои печальные дела.

Дела её, действительно, были плохи.

Третьего дня муж Векиной уехал на пять дней в Казань хоронить тётку, и на этих пяти днях Векина основывала все ближайшие радости своей жизни.

Она думала, что будет каждое утро кататься с художником Шатовым, каждый день завтракать с художником Шатовым, каждый вечер обедать с художником Шатовым и каждую ночь, по крайней мере, ужинать с художником Шатовым.

И вот, однако, идёт уже третий день из пяти блаженных, а они ни разу даже не виделись.

То он телефонировал, что заканчивает картину к выставке, то прислал письмо, что должен явиться к высокопоставленному лицу, с которого будет писать портрет, то прислал цветы без всякого письма и сам не пришёл.

– Какой дурак! – терзается Векина
– Ведь должен же он понять, что такое счастье, может быть, никогда и не повторится, потому что каждая тётка умирает один раз в жизни! Или это только тактика, чтобы подразнить. Вот нашёл тоже время!
– И чего вы, барынька, хандрите? Ну, чего вам не хватает? – усердствовал доктор Катышев.
– Вот пристал! – думает Векина. – Начать разве с ним кокетничать назло Шатову.
– Барынька, милая! Ну, чего вы, право. Какие у вас ножки хорошенькие! Ну, можно ли с такими ножками хандрить. Да будь у меня такие ножки, да я бы не знаю что…

Векина представила себе толстого, лысого Катышева в серебряных туфельках и чулках телесного цвета, и её немножко затошнило.

– А что, небось, нравятся ножки? – пересилила она себя. – Поцеловать хочется?

«Это всё из-за тебя, всё из-за тебя, – мысленно говорила она художнику. – Вот на, получай, вот тебе!»

– Ну, поцелуйте же, доктор!

Доктор осклабился, закряхтел, встал на колени и, взяв ногу Векиной между двумя ладонями, звонко поцеловал над бантиком туфли.

– Прямо не ножка, а бланманже! (*)

«Какая гадость! Точно операцию делает! – вся съёжилась Векина. – Вот до чего ты довёл меня! Ты! Ты! Ты! Ага! Не нравится? Так получай же ещё!»

Она вдруг лукаво улыбнулась и откинула рукав платья:

– Посмотрите, какая у меня на локте ямочка.

Доктор вытянул губы трубой и нагнулся, но Векина отдёрнула руку:

– Вы себе слишком много позволяете.

Доктор выпучил глаза и так и остался с вытянутыми губами.

Через полчаса после его ухода пришёл художник Шатов.

– Пожалуйста, не оправдывайтесь, – холодно остановила его Векина. – Мне всё равно. Тем более что я сама должна кое в чём признаться вам.
– ?
– Я увлеклась другим.
– ?
– Вы бы убедились сами, если бы пришли на час раньше. В сущности, я рада, что всё между нами кончилось к обоюдному удовольствию.

Шатов немножко опешил, и губы у него слегка задрожали, впрочем, ровно настолько, насколько это полагается опешившему человеку.

– Так вы находите, что… к обоюдному?

Векина засмеялась самым ироническим смехом, какой только могла придумать, и молча вышла из комнаты.

Она слышала, как Шатов надевал в передней калоши, как, надев их, он ещё подождал чего-то в передней, и когда дверь захлопнулась, она неожиданно укусила себя за руку и заплакала.

Вечером в постели стала сочинять письмо. Сначала так:

«Милостивый государь! Мне бы хотелось получить обратно мой портрет…»

Потом так

«Ведь мы расстались друзьями, не правда ли? Пусть мой портрет послужит залогом наших простых дружеских отношений…»

И, наконец, так:

«Евгений! Я люблю тебя! Пришли мне твой портрет…»

Потом заснула.

Утром посыльный принёс букет чёрных ирисов.

– Письма нет?
– Нет!

Она целовала каждый венчик холодных чёрных цветов и улыбалась дрожащими губами:

– Так не уходят! Нет! Это не прощальные цветы. Они чёрные оттого, что он тоскует, а тоскует оттого, что любит! Осталось ещё два дня свободы, – нельзя терять ни минуты.

– Евгений! – говорила она в телефон. – Евгений! Прости меня! Это неправда, я не люблю другого. Я наклеветала на себя, чтобы отомстить тебе. Отчего я одумалась? От чёрных цветов. Чёрный ирис сказал мне, что ты тоскуешь и любишь. Я люблю чёрный ирис! Понимаешь? Чёрный ирис! Только чёрный ирис! Нет, нет, я не сумасшедшая, я только счастливая.

Он обещал прийти, и она целый час металась между двумя зеркалами в гостиной и в спальне.

Завязала ирисы яркой жёлтой лентой.

– Смейтесь, ирисы!

В три часа позвонили, и в ожидании она закрыла глаза, но когда открыла их – увидела свежевыбритую физиономию доктора Катышева.

– Ну, как сегодня, милая барынька? Беспокоился о здоровье, зашёл проведать.
– Ничего… сегодня хорошо. Только я очень занята… – лепетала Векина.

Катышев окинул взглядом комнату.

– Как вы красиво завязали ленту на цветы. Бездна вкуса!
– Только не трогайте! – встрепенулась Векина. – До этих цветов нельзя дотрагиваться, – они священны. Они мне дали столько счастья, что… словом, не ваше дело.

Катышев вдруг умилился.

– Родная моя! – засюсюкал он. – Детонька моя! Да неужели же так угодил!

Векина вся похолодела.

– Что?.. Что вы говорите?
– Неужели угодил цветами? А я ещё не хотел брать, что чёрные, да приказчик уломал. Самые, говорит, модные в сезон. Ну, модные так модные, давай. Да вы что?

Векина стояла вся бледная и задыхалась.

– Да как вы смели! Подлый вы человек! Нахал бесчестный! Как вы смели послать цветы без письма, без карточки!
– И чего вы, барынька, ей - богу! – испугался Катышев. – Я же думал, что вы и сами догадаетесь, от кого, после вчерашнего, гм…
– Уходите вон! Как вы смеете так оскорблять женщину? Я пожалуюсь мужу, он расправится с вами. Уходите вон, негодяй!

Испуганный Катышев спускался с лестницы на цыпочках, – он не смел шагать целой ногой, – когда встретил подымающегося художника Шатова.

Художник весело посвистывал и нёс большой букет чёрного ириса.

– Голубчик! – схватил его за руку Катышев. – Вы к ней? И с цветами? Бросьте, как другу говорю, – бросьте. Это такая женщина! Это – святая женщина… Это – сама добродетель… Это – зверь. И, по-моему, у неё даже тут неладно.

И он постучал по лбу пальцем.

– Вы находите? – насторожился художник.

Подумал немножко и стал спускаться вместе с доктором.

                                                                                                                                                                                                 Чёрный ирис
                                                                                                                                                                                           Автор: Н. А. Тэффи
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) – Прямо не ножка, а бланманже! - Бланманже — холодное желированное сладкое блюдо, желе из миндального или коровьего молока, сахара и желатина. Название происходит от французского blanc manger, что в переводе означает «белая еда» — по цвету готового блюда.

Вот отпусти такую на работу

Измельчали  мужики Были раньше мужики, как из стали...
Измельчали мужики, измельчали.
Стали нынче мужики, как девицы:
Скажешь что-то... И обида на лицах.
Можно к шутке все свести, улыбнуться...
Нет же! Будут больше месяца дуться!
Были женщины им жизни милее!
А теперь -  всё норовят «сесть на шею»...
Во дворах сидят иль стайками бродят,
Больше женщин «языками молотят».
Вместо шапок, капюшоны надели...
Мужики, уж вы совсем обалдели!!!

                                                         Автор: Татьяна Скуратова (Петрунина)

Он схватил и сдавил её руку.

— Я вам не позволю больше так говорить со мной!

— А я буду говорить до конца, пока не выскажу всё, что мне надо сказать, и если вы попробуете помешать мне, заговорю ещё громче, и меня услышат кучер и лакей на козлах. Я только потому и позволила вам сесть сюда, что здесь есть свидетели,  это вынуждает вас слушать меня и сдерживаться.

Слушайте. Вы всегда были мне неприятны, и я всегда вам это выказывала, ведь я никогда не лгала, сударь!

Вы женились на мне против моей воли; мои родители были в стеснённом положении, и вы добились своего; они отдали меня вам насильно, потому что вы были очень богаты.

Они заставили меня, я плакала.

В сущности, вы купили меня; и когда я оказалась в вашей власти, когда я готова была стать вам верной подругой, привязаться к вам, забыть все ваши приёмы запугивания, принуждения и помнить только о том, что я должна быть вам преданной женой и любить вас всем сердцем,

— вы тотчас стали ревновать, как никогда не ревновал ни один человек: ревностью низкой, постыдной, унижающей вас и оскорбительной для меня, потому что вы вечно шпионили за мной.

Я не прожила за мужем и восьми месяцев, как вы уже стали подозревать меня во всевозможных обманах.

Вы даже давали мне это понять. Какой позор!

И так как вы не могли помешать мне быть красивой и нравиться, не могли помешать тому, что в салонах и даже в газетах меня называли одной из красивейших женщин Парижа, то вы старались придумать что угодно, лишь бы отстранить от меня всякие ухаживания.

Тогда вам пришла в голову отвратительная мысль — заставить меня проводить жизнь в постоянной беременности, пока я не начну вызывать во всех мужчинах отвращение.

О, не отрицайте! Я долго не догадывалась, но потом поняла.

Вы даже хвалились этим своей сестре, и она рассказала мне, потому что она любит меня и её возмутила ваша мужицкая грубость.

Ах, вспомните нашу борьбу, выбитые двери, взломанные замки!

На какое существование вы обрекали меня целых одиннадцать лет — на существование заводской кобылы, запертой в конюшне!

А беременная, я внушала вам отвращение, и вы избегали меня месяцами.

Вынашивать ребёнка вы меня отправляли в деревню, в фамильный замок, на лоно природы.

Но когда я возвращалась, свежая и красивая, нисколько не увядшая, по-прежнему привлекательная и по-прежнему окружённая поклонением, возвращалась с надеждой хоть немножко пожить жизнью богатой молодой светской женщины,

— тогда вас снова обуревала ревность, и вы опять начинали преследовать меня тем отвратительным и низким желанием, которым томитесь сейчас, сидя рядом со мной.

И это не желание обладать мной — я бы вам никогда не отказала, — это желание обезобразить меня!

Кроме того, после долгих наблюдений я разгадала ещё одну вашу тайну (я уже научилась разбираться в ваших поступках и мыслях): вы желали иметь детей потому, что они давали вам спокойствие, пока я вынашивала их под сердцеи.

Ваша любовь к ним родилась из отвращения ко мне, из гадких подозрений, которые покидали вас во время моей беременности, из той радости, которую вы испытывали, видя, что мой стан полнеет.

О, эта радость! Сколько раз я чувствовала её в вас, встречала в вашем взгляде, угадывала!

Дети! Вы любите их не как свою кровь, а как свою победу.

Это победа надо мной, над моей молодостью, над моей красотой, над моим обаянием, над моим успехом; вы хотели заставить умолкнуть те восторженные голоса, которые раздавались вокруг меня и которые я слышала.

И вы гордитесь детьми, вы выставляете их напоказ, возите их в брэке [четырехколёсный экипаж, где пассажиры сидели на двух лавочках боком к направлению движения] по Булонскому лесу, катаете на осликах в Монморанси.

Вы водите их на театральные утренники, чтобы все виделм вас с ними, чтобы все говорили:

«Какой прекрасный отец!», — чтобы повторяли это беспрерывно…

Он схватил её руку с дикой грубостью и стиснул так яростно, что графиня замолчала, подавляя подступивший к горлу крик.

Он прошипел:

— Я люблю своих детей, слышите? То, в чем вы мне признались, позорно для матери. Но вы моя. Я хозяин… ваш хозяин… я могу требовать от вас всего, чего хочу и когда хочу… и на моей стороне… закон!

Он готов был раздавить ей пальцы в тисках своего большого мускулистого кулака.

А она, побледнев от боли, тщетно пыталась вырвать руку из этих клещей; она задыхалась, на глазах у неё выступили слёзы.

— Теперь вы видите, что я хозяин, что я сильнее, — сказал он и слегка разжал руку.

                                                                                  — из рассказа французского писателя Ги де Мопассана - «Бесполезная красота»

( кадр из телесериала «Воронины» 2009 - 2019 )

Да.. хотя всё слишком ясно

Придать не в силах – в сердце –
пусто,
но с лёгкостью спешим
предать!
И оттого на сердце -
гнусно,
и Радость неоткуда взять!
Острим
по поводу уродства,
порою
хохоча до слёз,
к себе
не примеряя сходства,
а значит,
не приняв всерьёз.
В ум наш
проник злобы уродец:
живём,
Живое - не любя!
Но,
всякий раз плюя в Колодец,
мы
попадаем - на себя!

                                            ­И оттого на сердце - гнусно...
                                               Автор: Геннадий Костарёв

Брошечка. ( Фрагмент )

Супруги Шариковы поссорились из-за актрисы Крутомирской, которая была так глупа, что даже не умела отличать женского голоса от мужского, и однажды, позвонив к Шарикову по телефону, закричала прямо в ухо подошедшей на звонок супруге его:

– Дорогой Гамлет! Ваши ласки горят в моём организме бесконечным числом огней!

Шарикову в тот же вечер приготовили постель в кабинете, а утром жена прислала ему вместе с кофе записку:
______________________________________________________________________________________________________________

«Ни в какие объяснения вступать не желаю. Всё слишком ясно и слишком гнусно.

                                                                                                                                            Анастасия Шариковая».
_______________________________________________________________________________________________________________

Так как самому Шарикову, собственно говоря, тоже ни в какие объяснения вступать не хотелось, то он и не настаивал, а только старался несколько дней не показываться жене на глаза.

Уходил рано на службу, обедал в ресторане, а вечера проводил с актрисой Крутомирской, часто интригуя её загадочной фразой:

– Мы с вами всё равно прокляты и можем искать спасения только друг в друге.

Крутомирская восклицала:

– Гамлет! В вас много искренности! Отчего вы не пошли на сцену?

Так мирно протекло несколько дней, и вот однажды утром, а именно в пятницу десятого числа, одеваясь, Шариков увидел на полу, около дивана, на котором он спал, маленькую брошечку с красноватым камешком.

Шариков поднял брошечку, рассматривал и думал:

– У жены такой вещицы нет. Это я знаю наверное. Следовательно, я сам вытряхнул её из своего платья. Нет ли там ещё чего?

Он старательно вытряс сюртук, вывернул все карманы.

Откуда она взялась?

И вдруг о лукаво усмехнулся и подмигнул себе левым глазом.

Дело было ясное: брошечку сунула ему в карман сама Крутомирская, желая подшутить.

Остроумные люди часто так шутят – подсунут кому - нибудь свою вещь, а потом говорят:

«А ну-ка, где мой портсигар или часы? А – ну-ка, обыщем-ка Ивана Семёныча».

Найдут и хохочут. Это очень смешно.

Вечером Шариков вошёл в уборную Крутомирской и, лукаво улыбаясь, подал ей брошечку, завёрнутую в бумагу.

– Позвольте вам преподнести, хе - хе!
– Ну к чему это! Зачем вы беспокоитесь! – деликатничала актриса, развёртывая подарок. Но когда развернула и рассмотрела, вдруг бросила его на стол и надула губы:
– Я вас не понимаю! Это, очевидно, шутка! Подарите эту дрянь вашей горничной. Я не ношу серебряной дряни с фальшивым стеклом.
– С фальшивым стекло-ом? – удивился Шариков. – Да ведь это же ваша брошка! И разве бывает фальшивое стекло?

Крутомирская заплакала и одновременно затопала ногами – из двух ролей зараз.

– Я всегда знала, что я для вас ничтожество! Но я не позволю играть честью женщины!.. Берите эту гадость! Берите! Я не хочу до неё дотрагиваться: она, может быть, ядовитая!

Сколько ни убеждал её Шариков в благородстве своих намерений, Крутомирская выгнала его вон.

Уходя, Шариков ещё надеялся, что всё это уладится, но услышал пущенное вдогонку:

«Туда же! Нашёлся Гамлет! Чинуш несчастный!»

Тут он потерял надежду.

На другой день надежда воскресла без всякой причины, сама собой, и он снова поехал к Крутомирской.

Но та не приняла его. Он сам слышал, как сказали:

– Шариков? Не принимать!

И сказал это – что хуже всего – мужской голос.

На третий день Шариков пришёл к обеду домой и сказал жене:

– Милая! Я знаю, что ты святая, а я подлец. Но нужно же понимать человеческую душу!
– Ладно! – сказала жена. – Я уж четыре раза понимала человеческую душу! Да-с! В сентябре понимала, когда с бонной снюхались, и у Поповых на даче понимала, и в прошлом году, когда Маруськино письмо нашли. Нечего, нечего! И из-за Анны Петровны тоже понимала. Ну, а теперь баста!

Шариков сложил руки, точно шёл к причастию, и сказал кротко:

– Только на этот раз прости! Наточка! За прошлые раза не прошу! За прошлые не прощай. Бог с тобой! Я действительно был подлецом, но теперь клянусь тебе, что всё кончено.
– Всё кончено? А это что?

И, вынув из кармана загадочную брошечку, она поднесла её к самому носу Шарикова. И, с достоинством повернувшись, прибавила:

– Я попросила бы вас не приносить, по крайней мере, домой вещественных доказательств вашей невиновности, – ха - ха!.. Я нашла это в вашем сюртуке. Возьмите эту дрянь, она жжёт мне руки!

Шариков покорно спрятал брошечку в жилетный карман и целую ночь думал о ней.

А утром решительными шагами пошёл к жене.

– Я всё понимаю, – сказал он. – Вы хотите развода. Я согласен.
– Я тоже согласна! – неожиданно обрадовалась жена.

Шариков удивился:

– Вы любите другого?
– Может быть.

Шариков засопел носом.

– Он на вас никогда не женится.
– Нет, женится!
– Хотел бы я видеть… Ха - ха!
– Во всяком случае, вас это не касается.

Шариков вспылил:

– По-озвольте! Муж моей жены меня не касается. Нет, каково? А?

Помолчали.

– Во всяком случае, я согласен. Но перед тем как мы расстанемся окончательно, мне хотелось бы выяснить один вопрос. Скажите, кто у вас был в пятницу вечером?

Шарикова чуть - чуть покраснела и ответила неестественно честным тоном:

– Очень просто: заходил Чибисов на одну минутку. Только спросил, где ты, и сейчас же ушёл. Даже не раздевался ничуть.
– А не в кабинете ли на диване сидел Чибисов? – медленно проскандировал Шариков, проницательно щуря глаза.
– А что?
– Тогда всё ясно. Брошка, которую вы мне тыкали в нос, принадлежит Чибисову. Он её здесь потерял.
– Что за вздор! Он брошек не носит! Он мужчина!
– На себе не носит, а кому - нибудь носит и дарят. Какой - нибудь актрисе, которая никогда и Гамлета-то в глаза не видала. Ха - ха! Он ей брошки носит, а она его чинушом ругает. Дело очень известное! Ха - ха! Можете передать ему это сокровище.

Он швырнул брошку на стол и вышел.

Шарикова долго плакала. От одиннадцати до без четверти два.

Затем запаковала брошечку в коробку из-под духов и написала письмо.
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________

«Объяснений никаких не желаю.

Всё слишком ясно и слишком гнусно. Взглянув на посылаемый вам предмет, вы поймёте, что мне всё известно.

Я с горечью вспоминаю слова поэта:

Так вот где таилась погибель моя:
Мне смертию кость угрожала.

В данном случае кость – это вы.

Хотя, конечно, ни о какой смерти не может быть и речи.

Я испытываю стыд за свою ошибку, но смерти я не испытываю.

Прощайте. Кланяйтесь от меня той, которая едет на „Гамлета“, зашпиливаясь брошкой в полтинник.

Вы поняли намёк?

Забудь, если можешь!

                                                                                                                                                                                                             А.»
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________

                                                                                                                                                                                          Брошечка (отрывок)
                                                                                                                                                                                          Автор: Н. А. Тэффи

Карнавал ( © )

- От топота копыт пыль по полю летит. На дворе - трава, на траве - дрова.

                                                             -- Персонаж: Нина Соломатина. Х/Ф «Карнавал» 1981 (Цитата)

***

Саша Капустина - Позвони мне позвони

Кто виноват, что ты устал
Что не нашёл чего так ждал
Всё потерял что так искал
Поднялся в небо и упал
И чья вина, что день за днём
Уходит жизнь чужим путём
И одиноким стал твой дом
И пусто за твоим окном

                                      Муз. комп.«Кто виноват?» (отрывок)
                                          Автор слов: Алексей Романов