Уже стоящий мирно Пред Престолом
За сферою горящей Серафима
(О, Человек, когда б в себя ты вник
И целостным узрел свой вечный лик!) ―
Есть скиния с ковчегом Элоима.
Что в мареве сквозит земного дыма,
Что Женственным в явлении привык
Именовать младенческий язык, ―
В раю души ― лазурь и ночь Солима.
Когда бы ты почил в голубизне
Того шатра, увидел бы во сне
Сидящего средь Града на престоле.
Слепительный не ослепил бы день
Твоих очей, и не смутила боле
Мысль: «Он ― я сам!» Ты был бы ― ночь и сень.
Внутреннее небо
Автор: Иванов В. И.
А. Вивальди. Ария странника из оратории «Торжествующая Юдифь»
«Закат одного сердца» ( Фрагмент )
Он ни о чём не опрашивал, молча сосал сигару, на вопросы отвечал односложно, но чаще пропускал их мимо ушей; казалось, он спит с открытыми глазами.
Потом он грузно поднялся и ушёл в свою комнату.
Так продолжалось и в последующие дни.
Тщетно встревоженная жена пыталась поговорить с ним: чем настойчивее она добивалась объяснения, тем упрямее он уклонялся от него.
Что-то в нём замкнулось, стало недоступным, отгородилось от домашних.
Он ещё обедал с ними за одним столом, выходил в гостиную, когда бывали гости, но сидел молча, погружённый в свои мысли.
Он оставался ко всему безучастен, и тому, кому случалось во время разговора увидеть его глаза, становилось не по себе, ибо мёртвый взгляд их, устремлённый в пространство, не замечал ничего вокруг.
Странности старика вскоре стали обращать на себя всеобщее внимание.
Знакомые, встречая его на улице, украдкой подталкивали друг друга локтем: почтенный старик, один из самых богатых людей в городе, жался, словно нищий, к стене, в измятой, криво надетой шляпе, в сюртуке, обсыпанном пеплом, как-то странно шатаясь на каждом шагу и почти всегда что-то бормоча себе под нос.
Если с ним раскланивались, он испуганно вскидывал глаза, если заговаривали, он смотрел на говорящего пустым взглядом и забывал подать ему руку.
Сначала многие думали, что старик оглох, и громче повторяли сказанное.
Но это была не глухота: ему требовалось время, чтобы очнуться от сна наяву, и посреди разговора он снова впадал в странное забытье; глаза меркли, он обрывал разговор на полуслове и спешил дальше, не замечая удивления собеседника.
Видно было, что он лишь с усилием отрывается от сонных грёз, что он погружён в самого себя и что люди для него уже не существуют.
Он ни о ком не спрашивал, в собственном доме не замечал немого отчаяния жены, растерянного недоумения дочери.
Он не читал газет, не прислушивался к разговору; не было слова, вопроса, который мог бы хоть на мгновение пробить непроницаемую стену его равнодушия.
Даже дело, которому он отдал столько лет жизни, — и оно стало ему чуждо.
Изредка он ещё заглядывал в контору, но, когда секретарь входил в кабинет, он заставал старика всё в той же позе: сидя в кресле у стола, он смотрел невидящим взглядом на непрочитанные письма.
Наконец, он сам понял, что он здесь лишний, и перестал приходить.
Но вот чему больше всего дивился весь город: старик, никогда не принадлежавший к числу верующих членов общины, вдруг стал религиозен.
Равнодушный ко всему и прежде не приходивший вовремя ни к обеду, ни на деловые свидания, он не забывал в надлежащий час прийти в синагогу; там он стоял, в чёрной шёлковой ермолке, накинув на плечи белый талес, всегда на одном и том же месте — где некогда стоял его отец, — и, раскачиваясь, нараспев читал молитвы.
В полупустом храме, где вокруг него слова гудели чуждо и глухо, он больше чем где - либо чувствовал себя наедине с самим собой; мир и покой заглушали его смятение, меньше давил мрак в собственной груди; когда же читали заупокойные молитвы и он видел родных, детей, друзей умершего, истово и скорбно совершающих обряд и вновь и вновь призывающих милосердие божие на усопшего, глаза его увлажнялись: он знал, что он последыш.
Никто за него не помолится.
И он набожно бормотал молитвы и думал о себе как о покойнике.
-- из новеллы Стефана Цвейга - «Закат одного сердца»
( Художник Юдель Пэн. Картина "Старый портной" )
