От выплаканных слёз

Плачь
Мы птицы свободных широт
Кочующих стай
Мы просто зацепились пером
Мы просто считаем до ста
Плачь

Припев:

В розовых лучах
Крылья молоды
Всё, что не сейчас
Дым, дым, дым, дым

Плачь
Мы россыпь песчаных дворцов
Горсть неразменных монет
Не прячь же так робко лицо
Ты счастье, которого нет
Плачь

Припев:

Там, где налегке
Лёгкие полны
Всё, что не в руке
Дым, дым, дым, дым
Там, где горизонт
Там, где далеки мы
Всё, что невесомо
Дым, дым, дым, дым

                                            Плачь (отрывок)
                                                Автор: Вдовин

Ввечеру гости понаехали, и стал дом у купца полнёхонек дорогих гостей, сродников, угодников, прихлебателей.

До полуночи беседа продолжалася, и таков был вечерний пир, какого честный купец у себя в дому не видывал, и откуда что бралось, не мог догадаться он, да и все тому дивовалися: и посуды золотой - серебряной, и кушаний диковинных, каких ни когда в дому не видывали.

Заутра позвал к себе купец старшую дочь, рассказал ей всё, что с ним приключилося, всё от слова до слова, и спросил: хочет ли она избавить его от смерти лютой и поехать жить к зверю лесному, к чуду морскому?

Старшая дочь наотрез отказалася и говорит:

«Пусть та дочь и выручает отца, для кого он доставал аленький цветочек».

Позвал честной купец к себе другую дочь, середнюю, рассказал ей всё, что с ним приключилося, всё от слова до слова, и спросил, хочет ли она избавить его от смерти лютой и поехать жить к зверю лесному, чуду морскому?

Середняя дочь наотрез отказалася и говорит:

«Пусть та дочь и выручает отца, для кого он доставал аленький цветочек».

Позвал честной купец меньшую дочь и стал ей всё рассказывать, всё от слова до слова, и не успел кончить речи своей, как стала перед ним на колени дочь меньшая, любимая, и сказала:

«Благослови меня, государь мой батюшка родимый: я поеду к зверю лесному, чуду морскому, и стану жить у него. Для меня достал ты аленький цветочек, и мне надо выручить тебя».

Залился слезами честной купец, обнял он свою меньшую дочь, любимую, и говорит ей таковые слова:

«Дочь моя милая, хорошая, пригожая, меньшая и любимая, да будет над тобою моё благословение родительское, что выручаешь ты своего отца от смерти лютой и по доброй воле своей и хотению идёшь на житьё противное к страшному зверю лесному, чуду морскому.

Будешь жить ты у него во дворце, в богатстве и приволье великом; да где тот дворец – никто не знает, не ведает, и нет к нему дороги ни конному, ни пешему, ни зверю прыскучему (*) ни птице перелётной.

Не будет нам от тебя ни слуха, ни весточки, а тебе от нас и подавно. И как мне доживать мой горький век, лица твоего не видаючи, ласковых речей твоих не слыхаючи? Расстаюсь я с тобою на веки вечные, ровно тебя живую, в землю хороню».

И возговорит отцу дочь меньшая, любимая:

«Не плачь, не тоскуй, государь мой батюшка родимый; житьё моё будет богатое, привольное: зверя лесного, чуда морского, я не испугаюся, буду служить ему верою и правдою, исполнять его волю господскую, а может, он надо мной и сжалится.

Не оплакивай ты меня живую, словно мёртвую: может, бог даст, я и вернусь к тебе».

Плачет, рыдает честной купец, таковыми речами не утешается.

Прибегают сестры старшие, большая и середняя, подняли плач по всему дому: вишь, больно им жалко меньшой сестры, любимой; а меньшая сестра и виду печального не кажет, не плачет, не охает и в дальний путь неведомый собирается.

И берёт с собою цветочек аленький во кувшине позолоченном.

Прошёл третий день и третья ночь, пришла пора расставаться честному купцу, расставаться с дочерью меньшою, любимою; он целует, милует её, горючими слезами обливает и кладёт на неё крестное благословение своё родительское.

Вынимает он перстень зверя лесного, чуда морского, из ларца кованого, надевает перстень на правый мизинец меньшой, любимой дочери – и не стало её в ту же минуточку со всеми её пожитками.

Очутилась она во дворце зверя лесного, чуда морского, во палатах высоких, каменных, на кровати из резного золота со ножками хрустальными, на пуховике пуха лебяжьего, покрытом золотой камкой (**) ровно она и с места не сходила, ровно она целый век тут жила, ровно легла почивать да проснулася.

                                       — из сказки Сергея Тимофеевича Аксакова, записанная им со слов ключницы Пелагеи - «Аленький цветочек»
_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) ни зверю прыскучему - Прыскучий – стремительный, быстрый. Примечание редактора.

(**) на пуховике пуха лебяжьего, покрытом золотой камкой - Камка – шёлковая цветная ткань с узорами. Примечание редактора.
______________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( художник Абрам Ефимович Архипов, картина "Слепой старик" )

Вот, подвиг. Будем посмотреть.

Хозяин слова своего
Ты только там, где есть пустыня.
Ты в доме Бог, скорей всего,
Но там за всем следит богиня.

Свет для тебя в её очах,
Очаг на ней и сад с цветами;
А что б ты вовсе не зачах,
Её любовь сильней с годами.

Терпи, коль влюбишься, терпи,
Как теорему из - под палки.
А хочешь дружбы – заведи
Собаку, кошку иль весталку.*

                                   * – Весталка давала обед девственницы, и замуж могла выйти только после тридцатилетней службы.

                                                        Но там за всем следит богиня...
                                                   Автор: Путяев Александр Сергеевич

Часть II Глава XIII ( Фрагмент )

Некрасивое, но миловидное лицо Любки, всё пёстрое от веснушек, как кукушечье яйцо, немного вытянулось и побледнело.

— Вы уж, ради бога, на меня не сердитесь... Ведь вас Василь Василич?.. Не сердитесь, миленький Василь Василич... Я, право же, скоро выучусь, я ловкая. К что же это вы мне всё — вы да вы? Кажется, не чужие теперь?

Она посмотрела на него ласково.

И правда, она сегодня утром в первый раз за всю свою небольшую, но исковерканную жизнь отдала мужчине своё тело — хотя и не с наслаждением, а больше из признательности и жалости, но добровольно, не за деньги, не по принуждению, не под угрозой расчёта или скандала.

И её женское сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся к любви, как подсолнечник к свету, было сейчас чисто и разнежено.

Лихонин вдруг почувствовал колючую стыдливую неловкость и что-то враждебное против этой, вчера ему незнакомой женщины, теперь — его случайной любовницы.

«Начались прелести семейного очага», — подумал он невольно, однако поднялся со стула, подошёл к Любке и, взяв её за руку, притянул к себе и погладил по голове.

— Дорогая моя, милая сестра моя, — сказал он трогательно и фальшиво, — то, что случилось сегодня, не должно никогда больше повторяться. Во всём виноват только один я, и, если хочешь, я готов на коленях просить у тебя прощения. Пойми же, пойми, что всё это вышло помимо моей воли, как-то стихийно, вдруг, внезапно. Я и сам не ожидал, что это будет так! Понимаешь, я очень давно... не знал близко женщины... Во мне проснулся зверь, отвратительный, разнузданный зверь... и... я не устоял. Но, господи, разве так уже велика моя вина? Святые люди, отшельники, затворники, схимники, столпники, пустынники, мученики — не чета мне по крепости духа, — и они падали в борьбе с искушением дьявольской плоти. Но зато чем хочешь клянусь, что это больше не повторится... Ведь так?

Любка упрямо вырывала его руку из своей.

Губы её немного отторбучились, и опущенные веки часто заморгали.

— Да-а, — протянула она, как ребёнок, который упрямится мириться, — я же вижу, что я вам не нравлюсь. Так что ж, — вы мне лучше прямо скажите и дайте немного на извозчика, и ещё там, сколько захотите... Деньги за ночь всё равно заплачены, и мне только доехать... туда.

Лихонин схватился за волосы, заметался по комнате и задекламировал:

— Ах, не то, не то, не то! Пойми же меня, Люба! Продолжать то, что случилось утром, — это... это свинство, скотство и недостойно человека, уважающего себя. Любовь! Любовь — это полное слияние умов, мыслей, душ, интересов, а не одних только тел. Любовь — громадное, великое чувство, могучее, как мир, а вовсе не валянье в постели. Такой любви нет между нами, Любочка. Если она придёт, это будет чудесным счастьем и для тебя и для меня. А пока — я твой друг, верный товарищ на жизненном пути. И довольно, и баста... Я хотя и не чужд человеческих слабостей, но считаю себя честным человеком.

Любка точно завяла.

Он думает, что я хочу, чтобы он на мне женился.

И совсем мне это не надо, — печально думала она. — Можно жить и так. Живут же другие на содержании.

И, говорят, — гораздо лучше, чем покрутившись вокруг аналоя (*). Что тут худого? Мирно, тихо, благородно...

Я бы ему чулки штопала, полы мыла бы, стряпала... что попроще.

Конечно, ему когда - нибудь выйдет линия жениться на богатой.

Ну уж, наверно, он так не выбросит на улицу, в чём мать родила.

Хоть и дурачок и болтает много, а видно, человек порядочный. Обеспечит всё - таки чем - нибудь.

А может быть, и взаправду приглядится, привыкнет?

Я девица простая, скромная и на измену никогда не согласная.

Ведь, говорят, бывает так-то... Надо только вида ему не показывать.

А что он опять придёт ко мне в постель и придёт сегодня же вечером — это как бог свят».

И Лихонин тоже задумался, замолк и заскучал; он уже чувствовал тяготу взятого на себя непосильного подвига.

Поэтому он даже обрадовался, когда в дверь постучали, и на его окрик «войдите» вошли два студента: Соловьёв и ночевавший у него Нижерадзе.
                                                                                                                                  -- из повести Александра Ивановича Куприна - «Яма»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) И, говорят, — гораздо лучше, чем покрутившись вокруг аналоя - Аналой — это высокий четырёхугольный столик с покатой столешницей, который используют во время богослужений. На него во время венчания кладут крест, Евангелие и венцы. Во время таинства жених и невеста подходят к аналою, который обычно устанавливают в центре храма. Именно перед ним, на священных предметах, положенных на аналой, пара даёт добровольные обеты. Здесь же священник спрашивает у каждого из них, свободно ли они вступают в брак и не давали ли ранее обещания вступить в союз с другим человеком. Один из ключевых моментов венчания — троекратное хождение вокруг аналоя. Священник, соединив правые руки супругов и покрыв их епитрахилью, обводит их вокруг столика. Это действие символизирует совместное шествие по жизненному пути, вечность брачного союза и славу Святой Троицы. При этом поются специальные тропари. Само слово «аналой» происходит от греческого «аналогион» (от глагола «аналегомай» — «вставать, читать»). В храме аналой часто украшают покрывалом в цвет, соответствующий празднику.

Он ещё не с нами

Мы живём, точно в сне неразгаданном,
На одной из удобных планет…
Много есть, чего вовсе не надо нам,
А того, что нам хочется, нет…
                                                                            Странно
                                                            Автор: Игорь Северянин

Once Upon a Time / Однажды в сказке (Питер Пэн / Peter Pan) - In The City

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Прорицатель. ( ФРАГМЕНТ )

Вот речь, которую сказал Заратустра, когда проснулся; голос его доходил до учеников как бы издалека:

"Послушайте сон, который я видел, вы, друзья, и помогите мне отгадать его смысл!

Всё ещё загадка для меня этот сон; его смысл скрыт в нём и пленён и не витает ещё свободно над ним.

Я отрешился от всякой жизни, так снилось мне.

Я сделался ночным и могильным сторожем в замке Смерти, на одинокой горе.

Там охранял я гробы её; мрачные своды были полны трофеями побед её.

Из стеклянных гробов смотрела на меня побеждённая жизнь.

Запах запылённой вечности вдыхал я; в удушье и пыли поникла моя душа.

И кто же мог бы проветрить там свою душу!

Свет полуночи был всегда вокруг меня, одиночество на корточках сидело рядом с ним; и ещё хрипящая мёртвая тишина, худшая из моих подруг.

Ключи носил я с собой, самые заржавленные из всех ключей; и я умел отворять ими самые скрипучие из всех ворот.

Подобно зловещему карканью, пробегали звуки по длинным ходам, когда поднимались затворы ворот: зловеще кричала эта птица, неохотно давала она будить себя.

Но было ещё ужаснее и ещё сильнее сжималось моё сердце, когда всё замолкало, и кругом водворялась тишина, и я один сидел в этом коварном молчании.

Так медленно тянулось время, если время ещё существовало: почём знаю я это!

Но наконец случилось то, что меня разбудило.

Трижды ударили в ворота, как громом, трижды зазвучали и заревели своды в ответ; тогда пошёл я к воротам, Альпа! – кричал я, – кто несёт свой прах на гору?

Альпа! альпа! Кто несёт свой прах на гору?

И я нажимал ключ и напирал на ворота, стараясь отворить их.

Но они не отворялись ни на палец.

Тогда бушующий ветер распахнул створы их: свистя, крича, разрезая воздух, бросил он мне чёрный гроб.

И среди шума, свиста и пронзительного воя раскололся гроб, и из него раздался смех на тысячу ладов.

И тысяча гримас детей, ангелов, сов, глупцов и бабочек величиной с ребёнка смеялись и издевались надо мной и неслись на меня.

Страшно испугался я и упал наземь.

И я закричал от ужаса, как никогда не кричал.

Но собственный крик разбудил меня – и я пришёл в себя". – Так рассказывал Заратустра свой сон и потом умолк: ибо он не знал ещё значения своего сна.

Но ученик, которого он любил больше всех, быстро поднялся, схватил руку Заратустры и сказал:

"Сама твоя жизнь объясняет нам сон этот, о Заратустра! Не ты ли сам этот ветер, с пронзительным свистом распахивающий ворота в замке Смерти?

Не ты ли сам этот гроб, наполненный многоцветной злобою и ангельскими гримасами жизни?

Поистине, подобно детскому смеху на тысячу ладов, входит Заратустра во все склепы, смеясь над ночными и могильными сторожами и над всеми, кто гремит ржавыми ключами.

Пугать и опрокидывать будешь ты их своим смехом; обморок и пробуждение докажут твою власть над ними.

И даже когда наступят долгие сумерки и усталость смертельная, ты не закатишься на нашем небе, ты, защитник жизни!

Новые звёзды и новое великолепие ночи показал ты нам; поистине, самый смех раскинул ты над нами многоцветным шатром.

Отныне детский смех всегда будет бить ключом из гробов; отныне всегда будет дуть могучий ветер, торжествующий над смертельной усталостью: в этом ты сам нам порука и предсказатель.

Поистине, самих врагов своих видел ты во сне – это был твой самый тяжёлый сон!

Но как ты проснулся от них и пришёл в себя, так и они должны проснуться от себя самих – и прийти к тебе!"

Так говорил ученик; и все остальные теснились к Заратустре, хватали руки его и хотели его убедить оставить ложе и печаль и вернуться к ним.

Заратустра же сидел, приподнявшись на своём ложе и с отсутствующим взором.

                                      — из философского романа Фридриха Ницше - «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого»

( кадр из телесериала «Однажды в сказке» 2011 - 2018 )

Пятница и переходит в Воскресенье

Ин 9:1. И, проходя, увидел человека, слепого от рождения.
Ин 9:2. И, Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?

                                                                                                                                                    -- Евангилие от Иоанна, Глава 9 (цитата)

Он был слепым ещё с рожденья
И этот мир воспринмал
Чрез запах, шум, чужое мненье -
Тот минимум, что Бог давал.

Давно не слышно его жалоб.
Он всё держал внутри себя.
Беспомощен был, с виду жалок -
Несчастным выглядел всегда.

Собою воплощал забвенье.
Как перст от Бога обличал:
Являлся камнем преткновенья
Для тех, кто милость не являл.

Ученики, его увидев,
Спросили там же, у Христа:
- Кто согрешил, его родители,
Иль тяжко согрешил он сам?

За что, вот так, наказан строго,
Всю жизнь свою живёт во тьме?"
- Никто не грешен! Слава Бога
В его проявится судьбе!"
                                                               Исцеление слепорождённого (отрывок)
                                                                               Автор: Любовь Люсова

Глава 16. Казнь ( Фрагмент )

Обратив свой взор к подножию холма, Левий приковался к тому месту, где стоял, рассыпавшись, кавалерийский полк, и увидел, что там произошли значительные изменения.

С высоты Левию удалось хорошо рассмотреть, как солдаты суетились, выдёргивая пики из земли, как набрасывали на себя плащи, как коноводы бежали к дороге рысцой, ведя на поводу вороных лошадей.

Полк снимался, это было ясно.

Левий, защищаясь от бьющей в лицо пыли рукой, отплёвываясь, старался сообразить, что бы это значило, что кавалерия собирается уходить?

Он перевёл взгляд повыше и разглядел фигурку в багряной военной хламиде, поднимающуюся к площадке казни.

И тут от предчувствия радостного конца похолодело сердце бывшего сборщика.

Подымавшийся на гору в пятом часу страданий разбойников был командир когорты, прискакавший из Ершалаима в сопровождении ординарца.

Цепь солдат по мановению Крысобоя разомкнулась, и кентурион отдал честь трибуну.

Тот, отведя Крысобоя в сторону, что-то прошептал ему.

Кентурион вторично отдал честь и двинулся к группе палачей, сидящих на камнях у подножий столбов.

Трибун же направил свои шаги к тому, кто сидел на трёхногом табурете, и сидящий вежливо поднялся навстречу трибуну.

И ему что-то негромко сказал трибун, и оба они пошли к столбам.

К ним присоединился и начальник храмовой стражи.

Крысобой, брезгливо покосившись на грязные тряпки, бывшие недавно одеждой преступников, от которой отказались палачи, отозвал двух из них и приказал:

– За мною!

С ближайшего столба доносилась хриплая бессмысленная песенка.

Повешенный на нём Гестас к концу третьего часа казни сошёл с ума от мух и солнца и теперь тихо пел что-то про виноград, но головою, покрытой чалмой, изредка всё - таки покачивал, и тогда мухи вяло поднимались с его лица и возвращались на него опять.

Дисмас на втором столбе страдал более двух других, потому что его не одолевало забытьё, и он качал головой, часто и мерно, то вправо, то влево, чтобы ухом ударять по плечу.

Счастливее двух других был Иешуа.

В первый же час его стали поражать обмороки, а затем он впал в забытьё, повесив голову в размотавшейся чалме.

Мухи и слепни поэтому совершенно облепили его, так что лицо его исчезло под чёрной шевелящейся массой.

В паху, и на животе, и под мышками сидели жирные слепни и сосали жёлтое обнажённое тело.

Повинуясь жестам человека в капюшоне, один из палачей взял копьё, а другой поднёс к столбу ведро и губку.

Первый из палачей поднял копьё и постучал им сперва по одной, потом по другой руке Иешуа, вытянутым и привязанным верёвками к поперечной перекладине столба.

Тело с выпятившимися рёбрами вздрогнуло.

Палач провёл концом копья по животу.

Тогда Иешуа поднял голову, и мухи с гуденьем снялись, и открылось лицо повешенного, распухшее от укусов, с заплывшими глазами, неузнаваемое лицо.

Разлепив веки, Га-Ноцри глянул вниз.

[font=Georgia][size=16]Глаза его, обычно ясные, теперь были мутноваты.[/size][/font]

– Га-Ноцри! – сказал палач.

Га-Ноцри шевельнул вспухшими губами и отозвался хриплым разбойничьим голосом:

– Что тебе надо? Зачем подошёл ко мне?

– Пей! – сказал палач, и пропитанная водою губка на конце копья поднялась к губам Иешуа.

Радость сверкнула у того в глазах, он прильнул к губке и с жадностью начал впитывать влагу.

С соседнего столба донёсся голос Дисмаса:

– Несправедливость! Я такой же разбойник, как и он.

Дисмас напрягся, но шевельнуться не смог, руки его в трёх местах на перекладине держали верёвочные кольца.

Он втянул живот, ногтями вцепился в концы перекладин, голову держал повёрнутой к столбу Иешуа, злоба пылала в глазах Дисмаса.

Пыльная туча накрыла площадку, сильно потемнело.

Когда пыль унеслась, кентурион крикнул:

– Молчать на втором столбе!

Дисмас умолк, Иешуа оторвался от губки и, стараясь, чтобы голос его звучал ласково и убедительно, и не добившись этого, хрипло попросил палача:

– Дай попить ему.

Становилось всё темнее.

Туча залила уже полнеба, стремясь к Ершалаиму, белые кипящие облака неслись впереди наполненной чёрной влагой и огнём тучи.

Сверкнуло и ударило над самым холмом. Палач снял губку с копья.

– Славь великодушного игемона! – торжественно шепнул он и тихонько кольнул Иешуа в сердце.

Тот дрогнул, шепнул:– Игемон…

Кровь побежала по его животу, нижняя челюсть судорожно дрогнула, и голова его повисла.

При втором громовом ударе палач уже поил Дисмаса и с теми же словами:

– Славь игемона! – убил его.

Гестас, лишённый рассудка, испуганно вскрикнул, лишь только палач оказался около него, но, когда губка коснулась его губ, прорычал что-то и вцепился в неё зубами.

Через несколько секунд обвисло и его тело, сколько позволяли верёвки.

                                                                                       -- из романа Михаила Афанасьевича Булгакова - «Мастер и Маргарита»

( кадр из фильма «Никогда в воскресенье» 1960 )