Слово о грехе

— Сладок был её голос и нежен был смех.
Не она ли была мой губительный грех?
— Эта нежная сладость ей Мною дана,
Не она твой губительный грех, не она.

— Я желанием призрачной славы пылал,
И не в том ли мой грех, что я славы желал?

— Сам в тебе Я желание славы зажёг,
Этим пламенем чистым пылает пророк.

— Я всегда золотой суетой дорожил,
И не в том ли мой грех, что в довольстве я жил?

— Ты всегда золотую любил суету,
Не её твоим страшным грехом Я сочту.

— Я словами играл и творил я слова,
И не в том ли повинна моя голова?

— Не слова ты творил, а себя ты творил,
Это Я каждым словом твоим говорил.

— Я и верил в Тебя, и не верил в Тебя,
И не в том ли я грешен, свой дух погубя?

— Уходя от Меня, ты ко Мне приходил,
И теряя Меня, ты Меня находил.

— Был я чашей грехов, и не вспомнить мне всех.
В чём же страшный мой грех, мой губительный грех?

                                                                                                            Беседа (отрывок)
                                                                                                        Автор: Семён Липкин

НИКОЛАЙ НОСКОВ - ИСПОВЕДЬ (НЕ ОСУЖДАЙ МЕНЯ, ГОСПОДЬ) | #носков #мамонов #клипы

Исповедь. ( Фрагмент )

В церкви было пусто.

Тёмные старухи лепились у стенки, гулко вздыхали, маленькие, горбатенькие, семенили суетливо за сторожем, расспрашивали что-то шлёпающим беззубым шёпотом, звякали медяками.

Вот кто-то спешно прошёл, застучав каблуками, мимо коврика по каменным плитам; отдалось, загудело, пронеслось стоном к куполу.

«Грешная! Грешная!» – думаю я и слышу, как стучит что-то в левом виске, и вижу, как дрожит согнувшаяся от тёплой моей руки свечка.

«Грешная! Грешная! Как признаюсь? Как расскажу? И разве можно всё это рассказывать? Батюшка и слушать не станет».

Стою у самой ширмочки.

Чей-то тихий и мирный голос доносится оттуда.

Не то батюшка говорит, не то высокий бородач, стоявший передо мной в очереди.

«Сейчас мне идти! Ах, хоть бы тот подольше по исповедовался. Пусть бы у него было много грехов. Ведь бывают люди, например, разбойники, у которых так много грехов, что за целую жизнь не расскажешь. Он всё будет каяться, каяться, а я за это время и умру».

Но тут мне приходит в голову, что умереть без покаяния тоже нехорошо, и как быть – не знаю. За ширмой слышится шорох, потом шаги.

Выходит высокий бородач.

Я едва успеваю удивиться на его спокойный вид, как меня подталкивают к ширме, и вот я уже стою перед священником.

От страха забыла всё. Думаю – только бы не заплакать.

Слышу вопросы, понимаю плохо, отвечаю сама не знаю что и чувствую, как губы опускаются вниз – только бы не заплакать!

– Сестёр не обижаешь?
– Грешная, обижаю.
– А братьев?
– Братьев?

Ну, как я скажу, что и братьев обижаю. Ведь это же ужас! Лучше молчать.

Да и брат у меня всего один, да и тот меня бил линейкой по голове за то, что я не умела говорить, как у них в корпусе, «здравия желаю!»

Лучше уж помолчать.

Пахнет ладаном, торжественным и ласковым.

Батюшка говорит тихо, не бранит, не попрекает.

Как быть насчёт нянькиной ватрушки? Неужели не скажу?

А если сказать, то как сказать? Какими словами? Нет, не скажу.

На высоком столике выше моего носа блестит что-то. Это, верно, крест.

Как стану я при кресте рассказывать про ватрушку? Так стыдно, так просто и некрасиво.

Вот ещё спросил что-то священник. Я уже и не слышу, что. Вот он пригнул мне голову, покрывает её чем-то.

– Батюшка! Батюшка! Я нянину ватрушку съела. Это я съела. Сама съела, а на другого свалила.

Дрожу вся и уж не боюсь, что заплачу, уж ничего не боюсь.

Со мной всё теперь кончено. Был человек, и нет его!

Щекочет что-то щёку, задело уголок рта. Солёное. А что же батюшка молчит?

– Нехорошо так поступать. Не следует! Ещё говорит, не слышу что.

Выхожу из-за ширмы.

Встать бы теперь перед иконой на колени, плакать, плакать и умереть.

Теперь хорошо умереть, когда во всём покаялась.

Но вот подходит нянька.

Лицо у неё будничное, всегдашнее. Чего она смотрит?

Ещё расскажет дома, что я плакала, а потом сёстры дразнить станут.

Я отвёртываюсь, крепко тру платком глаза и нос.

– И не думала плакать. Чего ради?

                                                                                                                                                                             Исповедь (отрывок)
                                                                                                                                                                            Автор: Н. А. Тэффи

( кадр из фильма «Остров» 2006 )

Только не много кашляем

— Послушайте, ворона,
А может быть, собака,
А может быть, корова,
Ну как вы хороша!
У вас такие перья,
У вас глаза такие!
Копыта очень стройные
И нежная душа.
А если вы залаете,
А может, и завоете,
А может, замычите —
Коровы ведь мычат, —
То вам седло большое,
Ковёр и телевизор
В подарок сразу врУчат,
А может быть, вручАт.

                                           Муз. комп. «А может, а может...» (отрывок)
                                                        Автор слов: Эдуард Успенский

— Вы были сегодня у Анюты?
— Заходил утром... Лежит.... Прислугой помыкает... То ей не так подали, другое... Невыносимая женщина! Не понимаю, за что ты и любишь её, бог с ней совсем... Дал бы бог, развязала бы она тебя, несчастного... Пожил бы ты на свободе, повеселился... на другой бы оженился... Ну, ну, не буду! Не хмурься! Я ведь так только, по-стариковски... По мне, как знаешь... Хочешь — люби, хочешь — не люби, а я ведь так... добра желаючи... Не живёт с тобой, знать тебя не хочет... что ж это за жена? Некрасивая, хилая, злонравная... И жалеть не за что... Пущай бы...

— Легко вы рассуждаете, Аристарх Иваныч! — вздохнул Кувалдин. — Любовь — не волос, не скоро её вырвешь.
— Есть за что любить! Акроме ехидства ты от неё ничего не видел. Ты прости меня, старика, а не любил я её... Видеть не мог! Еду мимо её квартиры и глаза закрываю, чтобы не увидеть... Бог с ней! Царство ей небесное, вечный покой, но... не любил, грешный человек!

— Послушайте, Аристарх Иваныч... — побледнел Кувалдин. — Вы уже во второй раз проговариваетесь... Умерла она, что ли?
— То есть кто умерла? Никто не умирал, а только не любил я её, покойницу... тьфу! то есть не покойницу, а её... Аннушку-то твою...

— Да она умерла, что ли? Аристарх Иваныч, не мучайте меня! Вы как-то странно возбуждены, путаетесь... холостую жизнь хвалите... Умерла? Да?
— Уж так и умерла! — пробормотал Пискарев, кашляя. — Как ты, брат, всё сразу... А хоть бы и умерла! Все помрём, и ей, стало быть, помирать надо... И ты помрёшь, и я...
Глаза Кувалдина покраснели и налились слезами...

— В котором часу? — спросил он тихо.
— Ни в котором... Уж ты и рюмзаешь! Да не умерла она! Кто тебе сказал, что она померла?

— Аристарх Иваныч, я... я прошу вас. Не щадите меня!
— С тобой, брат, и говорить нельзя, словно ты маленький. Ведь не говорил же я тебе, что она преставилась? Ведь не говорил? Чего же слюни распускаешь? Поди, полюбуйся — живехонька! Когда заходил к ней, с тёткой бранилась... Тут отец Матвей панихиду служит, а она на весь дом орёт.

— Какую панихиду? Зачем её служить?
— Панихиду-то? Да так... словно как бы вместо молебствия. То есть... никакой панихиды не было, а что-то такое... ничего не было.

Аристарх Иваныч запутался, встал и, отвернувшись к окну, начал кашлять.

                                                                            — из юмористического рассказа Антона Павловича Чехова - «Дипломат»

И лишь в любви во дни всеобщего безверия

Сказал однажды старец мне с укором:
В вине ты правды не ищи...
Не прячься от людей глухим забором,
Да чаще с Богом разговор веди.

Надломленная веточка засохнет,
Но рядом почка даст росток,
В горах ведь эхо тоже глохнет...
И дай сама себе зарок:

Что не войдёшь ты в реку дважды,
Молясь о детях - будешь искренней всегда,
И сердце не откроешь перед каждым,
И не возропщешь никогда.

Ещё тебе скажу я напоследок,
У Господа своя ведь книга есть,
Полумолитва, что объедок,
Который ни отдать, ни съесть.

Благодари, дитя, почаще Бога,
За то, что крест несёт с тобою наравне,
Пусть будет светлою твоя дорога...
Благословил, растаяв в тишине.

                                                                   Благословление старца
                                                                   Автор: Любовь Болестева

О вечной любви. ( Фрагмент )

– Поговорим лучше о чём - нибудь аппетитном. Петроний, расскажите нам какое - нибудь ваше приключение.

Сигара вспыхнула, и тот, кого здесь прозвали Петронием за гетры и галстуки в тон костюма, процедил ленивым голосом:

– Ну что ж – извольте. О чём?
– Что - нибудь о вечной любви, – звонко сказал женский голос. – Вы когда - нибудь встречали вечную любовь?
– Ну, конечно. Только такую и встречал.

Попадались всё исключительно вечные.

– Да что вы! Неужели? Расскажите хоть один случай.
– Один случай? Их такое множество, что прямо выбрать трудно.
– И все вечные?

– Все вечные. Ну вот, например, могу вам рассказать одно маленькое вагонное приключение. Дело было, конечно, давно. О тех, которые были недавно, рассказывать не принято. Так вот, было это во времена доисторические, то есть до войны. Ехал я из Харькова в Москву. Ехать долго, скучно, но человек я добрый, пожалела меня судьба и послала на маленькой станции прехорошенькую спутницу. Смотрю – строгая, на меня не глядит, читает книжку, конфетки грызёт. Ну, в конце концов, всё - таки разговорились. Очень, действительно, строгая оказалась дама. Чуть не с первой фразы объявила мне, что любит своего мужа вечной любовью, до гроба, аминь.

Ну что же, думаю, это знак хороший.

Представьте себе, что вы в джунглях встречаете тигра.

Вы дрогнули и усомнились в своём охотничьем искусстве и в своих силах.

И вдруг тигр поджал хвост, залез за куст и глаза зажмурил.

Значит, струсил. Ясно.

Так вот эта любовь до гроба и была тем кустом, за которым моя дама сразу же спряталась.

Ну, раз боится, нужно действовать осторожно.

– Да, говорю, сударыня, верю и преклоняюсь.

И для чего, скажите, нам жить, если не верить в вечную любовь?

И какой ужас непостоянство в любви.

Сегодня романчик с одной, завтра – с другой, уж не говоря о том, что это безнравственно, но прямо даже неприятно.

Столько хлопот, передряг.

То имя перепутаешь – а ведь они обидчивые все, эти «предметы любви».

Назови нечаянно Манечку Сонечкой, так ведь такая начнётся история, что жизни не рад будешь. Точно имя Софья хуже, чем Марья.

А то адреса перепутаешь и благодаришь за восторги любви какую - нибудь дуру, которую два месяца не видел, а «новенькая» получает письмо, в котором говорится в сдержанных тонах о том, что, к сожалению, прошлого не вернуть.

И вообще, всё это ужасно, хотя я, мол, знаю, конечно, обо всём этом только понаслышке, так как сам способен только на вечную любовь, а вечная пока что ещё не подвернулась.

Дама моя слушает, даже рот открыла. Прямо прелесть что за дама.

Совсем приручилась, даже стала говорить «мы с вами».

– Мы с вами понимаем, мы с вами верим.

Ну и я, конечно, «мы с вами», но все в самых почтительных тонах, глаза опущены, в голосе тихая нежность, словом, «работаю шестым номером».

К двенадцати часам перешёл уже на номер восьмой, предложил вместе позавтракать.

За завтраком совсем уже подружились.

Хотя одна беда – очень уж она много про мужа говорила, всё «мой Коля, мой Коля», и никак её с этой темы не свернёшь.

Я, конечно, всячески намекал, что он её не достоин, но очень напирать не смел, потому что это всегда вызывает протесты, а протесты мне были не на руку.

Кстати, о руке – руку я у неё уже целовал вполне беспрепятственно, и сколько угодно, и как угодно.

И вот подъезжаем мы к Туле, и вдруг меня осенило:

– Слушайте, дорогая! Вылезем скорее, останемся до следующего поезда! Умоляю! Скорее!

Она растерялась:

– А что же мы тут будем делать?
– Как – что делать? – кричу я, весь в порыве вдохновения. – Поедем на могилу Толстого. Да, да! Священная обязанность каждого культурного человека.
– Эй, носильщик!

Она ещё больше растерялась.

– Так вы говорите… культурная обязанность… священного человека…

А сама тащит с полки картонку.

Только успели выскочить, поезд тронулся.

– Как же Коля? Ведь он же встречать выедет.
– А Коле, говорю, мы пошлём телеграмму, что вы приедете с ночным поездом.
– А вдруг он…
– Ну есть о чём толковать! Он ещё вас благодарить должен за такой красивый жест. Посетить могилу великого старца в дни общего безверия и ниспровержения столпов.

Посадил свою даму в буфете, пошёл нанимать извозчика.

Попросил носильщика договорить какого - нибудь получше лихача, что ли, чтоб приятно было прокатиться.

Носильщик ухмыльнулся.

– Понимаем, – говорит. – Потрафить можно.

И так, бестия, потрафил, что я даже ахнул: тройку с бубенцами, точно на масленицу.

Ну что ж, тем лучше. Поехали. Проехали Козлову Засеку, я ямщику говорю:

– Может, лучше бубенчики-то ваши подвязать? Неловко как-то с таким трезвоном. Всё - таки ведь на могилу едем.

А он и ухом не ведёт.

– Это, говорит, у нас без внимания. Запрету нет и наказу нет, кто как может, так и ездит.

Посмотрели на могилу, почитали на ограде надписи поклонников:

«Были Толя и Мура», «Были Сашка - Канашка и Абраша из Ростова». «Люблю Марью Сергеевну Абиносову, Евгений Лукин». «М.Д. и К.В. разбили харю Кузьме Вострухину».

Ну, и разные рисунки – сердце, пронзённое стрелой, рожа с рогами, вензеля. Словом, почтили могилу великого писателя.

Мы посмотрели, обошли кругом и помчались назад.

До поезда было ещё долго, не сидеть же на вокзале.

Поехали в ресторан, я спросил отдельный кабинет – «ну к чему, говорю, нам показываться. Ещё встретим знакомых, каких - нибудь недоразвившихся пошляков, не понимающих культурных запросов духа».

Провели время чудесно. А когда настала пора ехать на вокзал, дамочка моя говорит:

– На меня это паломничество произвело такое неизгладимое впечатление, что я непременно повторю его, и чем скорее, тем лучше.
– Дорогая! – закричал я. – Именно – чем скорее, тем лучше. Останемся до завтра, утром съездим в Ясную Поляну, а там и на поезд.
– А муж?
– А муж останется как таковой. Раз вы его любите вечной любовью, так не всё ли равно? Ведь это же чувство непоколебимое.
– И, по-вашему, не надо Коле ничего говорить?
– Коле-то? Разумеется, Коле мы ничего не скажем. Зачем его беспокоить.

Рассказчик замолчал.

– Ну и что же дальше? – спросил женский голос.

Рассказчик вздохнул.

– Ездили на могилу Толстого три дня подряд. Потом я пошёл на почту и сам себе послал срочную телеграмму: «Владимир, возвращайся немедленно». Подпись: «Жена».
– Поверила?
– Поверила. Очень сердилась. Но я сказал: «Дорогая, кто лучше нас с тобой может оценить вечную любовь? Вот жена моя как раз любит меня вечною любовью. Будем уважать её чувство». Вот и всё.
– Пора спать, господа, – сказал кто-то.

                                                                                                                                                                          О вечной любви (отрывок)
                                                                                                                                                                               Автор: Н. А. Тэффи