Желаем детям мы добра

Учитель первый - наша жизнь,
Даёт уроки постоянно:
В коротком миге явлен смысл,
Ум вовлекающий к познанью...
Не сдав экзамен, поиск тщетен!
Для понимания - не зрел!
Нет постижения понятий,
В мозгу - не вскрывшийся пробел...
Пройдя у жизни обученье
И на "отлично" сдав предмет,
Вторым этапом будет личность:
Для вас - Отец, авторитет!

                                                           Отец - авторитет (отрывок)
                                                                  Автор: Коскевич Юрий

Сибирский Спас - (Фрагмент)

5. Степан ( Фрагмент )

Вернувшись в Дубравку, Семён Кожемяка вручил сыну готовые шкуры.

- Поди-ка, Стёпа, к Богатиковым, унеси товар, деньги возьми, как договаривались.

Степан отправился в терем расписной, и тут же столкнулся с Аксиньей, на ней сарафан нарядный, алые ленты в косе, глаза круглые, щёки румяные, пышный бюст, широкие бёдра.

- Здравствуй, Аксинья. Дома ли, Никодим Митрич? – спросил Степан.
- Здравствуй, Стёпа, проходи в дом, чаем угощу…

- Не досуг мне чаи гонять, Аксинья. Мне бы за работу деньги получить, тятя велел.
- Так ведь тятенька мой в лавке, купец к нему приехал из города. Что, тебе стоит обождать маленько? – спросила Аксинья, надув капризно пухлые губки.

Нравился ей Степашка.

Отец бы ей именитого жениха нашёл бы, да очень ей за Стёпку замуж хотелось.

Пришлось Степану пройти в дом красивый, всё там чисто и богато.

На лавке за столом сидел младший сын Никодима, тщедушный бледный паренёк Петруша, жиденькие волосы, узкие плечи, подслеповатый взгляд светло - голубых глаз.

Он читал книгу в кожаном переплёте.

Был Петруша болезненным с детства, на улице с мальчишками не бегал, сидел дома грамоту постигал, книги читал.

- Здравствуй, Пётр. Всё читаешь?
- Здравствуй, Степан. Читаю, книга дюже интересная.

- Ну - ну…

- Петруша, сходи к тяте в лавку, узнай, когда вернётся в дом. А-то вот Стёпушка торопится куда-то.
- Хорошо, Ксюша. Схожу – согласился брат, и отправился в лавку, что располагалась рядом с теремом.

Степан остался наедине с Аксиньей. Чувствовал он себя неуютно, как овен на закланье.

Нет, она, конечно, хороша Аксинья – красивая, статная и приданное у неё хорошее, а вот не лежит душа.

Отец её Никодим сильно властный, будет в семью дочери нос совать, умные советы давать.

Не быть Степану при такой жене полноправным хозяином.

Между тем, Аксинья гостя дорогого за стол усадила, чаем запашистым угостила, сахар вприкуску, такая вкуснота, сдоба пышная, белая.

Хорошо питаются Богатиковы.

Прибежала служанка их Васса, приживалка.

- Ой, Аксиньюшка! Хозяин велел на стол накрывать, угощения подавать. Купец городской на ужин у нас остаётся.

В тереме движение началось.

Жена Никодима – пышная Доротея встала с перины пуховой, после обеда она почивала, принялась командовать процессом.

На круглый стол скатерть нарядную постелили, разносолы из погреба достали…

- Похоже, я не ко времени – произнёс Степан и удалился, Аксинья огорчилась.
- Стёп, а Стёп, ты сегодня на посиделки-то придёшь? – спросила она у парня.
- Не знаю… Дел много, отцу помогать буду в мастерской – ответил он.

Ушёл из терема недовольный собой, что отец скажет?

Надо было дождаться Никодима, деньги забрать, да там купец, суета…

Проводив до ворот Степана, Аксинья вернулась в дом и мать тут же велела ей привести себя в порядок, чтобы понравиться молодому купцу, что приехал к отцу.

- Зачем я должна ему нравиться?
- За тем, что он молод и богат. И живёт в городе.
- Ну и что?

- А ничего. Зачем тебе Стёпка Кожемяка?
- Мне он нравится.
- Мало ли что…

А тут и Никодим Митрич с купцом пришли.

Лет тридцать тому купцу, волосы напомажены, аккуратно на прямой пробор уложены, бородка, усики, костюм тройка.

- Знаете, Никодим Митрич, в соседнем уезде мобилизация прошла, в войско Верховного правителя мужиков забирали и коней тоже, у вас-то вижу хорошие лошадки… - говорил купец – как бы не попали на службу.

- Так для доброго дела и лошадей не жаль… Лишь бы власть большаков к нам не пришла.

Увидел купец Аксинью и остановился в восхищении.

А это дочка моя Аксинья, грамоту знает, рукоделием увлекается.

- Приветствую, вас, Аксинья Никодимовна – учтиво поклонился купец – Альфред Макеевич, к Вашим услугам.

- Очень приятно, Альфред Макеевич – чуть присела в реверансе Аксинья, так её воспитательница научила, она говорят, благородного сословия была, да бедна только. Никодим её из города привозил, чтобы дочку манерам обучить.‌​​
‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍
Никодим и Доротея быстро смекнули, что Альфред – очень даже подходящий жених для Аксиньи.

Вот только сама невеста не пришла в восторг от жениха.

Она себя женой Степана видела, а тут Альфред – напомаженный.

Только девиц на выданье про их желания не спрашивают, вот и Аксинья не смогла убедить отца, что лучше Стёпы нет человека.

Упускать такого жениха, как Альфред, Никодим Дмитриевич не захотел, и вскоре сваты от жениха городского прибыли, всё честь по чести, сосватали, да и под венец красавицу Аксинью повели, лицо её заплаканное белой фатой прикрыли…   

                                                                                                                      -- из исторического романа автора Бернад - «Екатерина вторая»

( кадр из фильма «Сибирский спас» 1998 )

И всё ровно идёт на абордаж

Ночь и тишина, данная на век,
Дождь, а может быть, падает снег,
Всё равно, бесконечно надеждой согрет,
Я вдали вижу город, которого нет...

Где легко найти страннику приют,
Где, наверняка, помнят и ждут.
День за днём, то теряя, то путая след,
Я иду в этот город, которого нет...

Там для меня горит очаг,
Как вечный знак забытых истин.
Мне до него последний шаг,
И этот шаг длиннее жизни...

Кто ответит мне, что судьбой дано,
Пусть об этом знать не суждено.
Может быть, за порогом растраченных лет
Я найду этот город, которого нет...

Там для меня горит очаг,
Как вечный знак забытых истин.
Мне до него последний шаг,
И этот шаг длиннее жизни...

                                                               Муз. комп. «Город, которого нет» (отрывок)
                                                              Слова: Регина Лисиц; Музыка:  Игорь Корнелюк

Видимо, из-за этого воспоминания и кое - каких мыслей о столичной жизни у меня и вырвались слова о том, что в наши дни ремесло сочинителя отличается от удела гуннской принцессы только тем, что ему приходится забивать свои гвозди самому, и подлинной опорой духа может быть только классический канон.

На это вы возразили, что так было всегда, просто базарные фокусы былых времён кажутся в эпоху упадка священнодействием.

А поскольку любая эпоха есть эпоха упадка, и в мире меняются только девизы правления, так называемый классический канон — попросту те надписи, которые мы ещё в состоянии разобрать среди древних руин.

Оттого-то в любую эпоху этот канон так неповторим и произволен.

Но чем было священнодействие древних на самом деле, добавили вы с грустью, об этом выродившиеся потомки не могут даже гадать — если, конечно, они не относятся к разряду фокусников и сочинителей.

В качестве примера таких фокусов и гаданий вы привели модный ныне роман «Путешествие на Запад».

Я собирался возразить, ибо считаю эту книгу одним из лучших творений современной литературы, несмотря на всё её стилистическое несовершенство, но мои мысли вдруг приняли неожиданное направление.

История Царя Обезьян и Танского монаха — это рассказ о путешествии, сказал я, а возможно ли создать повествование, в центре которого будет Путь?

После этого вы и предложили прогуляться в горах.

He стану повторять, как я благодарен вам, господин Цзян Цзы-Я, за учение, хотя способ, которым оно было преподано, до сих пор наполняет меня страхом.

Ещё раз приношу извинения за то, что вёл себя как неразумное дитя.

Но случившееся было так необычно, что попытка спрятаться до сих пор кажется мне вполне естественной.

Что до несчастного недоразумения с моим животом, то это, как вы знаете, часто случается при приёме порошка пяти камней, особенно если в нём слишком много киновари.

Так что неловко мне не оттого, что вы могли счесть меня трусом — вы знаете, что это не так, — а оттого, что я заставил вас искать меня среди ночи в местах, где и днём следует ходить с великой осторожностью.

Я не откликался на ваш зов не потому, что моё сознание было чем-то замутнено.

Наоборот, не помню, чтобы когда - нибудь прежде оно было настолько ясным.

Но оно полностью отвернулось от пяти чувственных врат и устремилось в самый тайный из чертогов ума, запылавшего, подобно костру.

И тогда я прямо узрел то, к чему столько раз пытался приблизиться через написанное в книгах и беседы с постигшими истину.

Я узрел Великий Путь, как он есть сам в себе, не опирающийся ни на что и ни от чего не зависящий.

Я понял, отчего бесполезно пытаться достичь его через размышления или рассуждения.

Если уподобить построения ума лестницам, которые должны поднять нас к сокровенному, то мы приставляем их не к стенам замка истины, а лишь к отражениям этих же самых лестниц в зеркале собственного рассудка, поэтому, как бы самоотверженно мы ни карабкались вверх и как бы высоко ни забирались, мы обречены в конце вновь и вновь натыкаться на себя, не приближаясь к истине, но и не удаляясь от неё.

Чем длиннее будут наши лестницы, тем выше станут стены, ибо сам замок возникает лишь тогда, когда появляются те, кто хочет взять его приступом, и чем сильнее их желание, тем он неприступней.

А до того как мы начинаем искать истину, её нет.

В этом и заключена истина.

                                                                          -- фрагмент из философского рассказа Виктора Пелевина - «Запись о поиске ветра»

( кадр из фильма «Не упускай из виду» 1975 )

Как Дух над волнами

Тяжкую ношу на плечи приняв,
Выйдя в морской простор,
Кто ты такой, капитан Ахав,
Что с небом затеял спор?

Может, гордыне твоей слишком мал
Земных подчинённых строй?
Может, ты ангельский чин вписал
К себе в судовую роль?

Вот он, твоих помощников штаб,
Командиры твоих когорт:
Старбек, Фласк, бесшабашный Стабб –
Каждый искусен, как чёрт.

                                                            Капитан Ахав (отрывок)
                                                           Автор: Сергей Вечеровский

Часть первая. Сатурн почти не виден. Иакинф (Фрагмент )

— Можно, наверное, и так историю увидеть, — сказал Тимофей.

— Да ты попробуй по-другому, мил человек. И что у тебя получится? Вот был один латиноамериканец, который говорил, что сюжетов всего четыре. Я уже не помню, что там у него — какие-то герои, крепости, путешествия. А по-моему, сюжетов всего два. Первый — как человека убивают из-за денег. Второй — как человека приносят в жертву.

Андрон засмеялся.

— Ага, — сказал он. — Подтверждаю. Я лично ничего другого вокруг не вижу.

— Как всего два, — сказал Иван. — А вот, например, производственный роман?

— Это как человека убивают из-за денег, — ответил Андрон. — Только медленно. Сюда же все детективы и триллеры. И семейные хроники, ага.

— А русская классика? Толстой? Чехов? Салтыков - Щедрин?

Андрон немного подумал.

— Это второй сюжет. Всякие Моби Дики (*) тоже. Вся советская литература. И даже книги про воспитание.

— А там-то кому жертву приносят? — спросил Иван.

— Всяким идеям и учениям, — сказал Андрон. — Передовым веяниям и реакционным взглядам. Тому, что в воздухе носится. Ну или просто заскокам психики.

— А, ну если так, конечно. Любой сюжет можно под эти два подвести. И любую жизнь тоже. Ну а почему тогда философы про это не говорят? Или хотя бы критики?

— Так они все в доле, — ухмыльнулся Акинфий Иванович. — Им как раз за то и платят, чтобы они в этих двух историях находили бесконечное разнообразие и свежесть. А на самом деле оба сюжета можно даже объединить в один.

                                                                                                 -- из сборника произведений Виктора Пелевина - «Искусство лёгких касаний»
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

(*) Всякие Моби Дики тоже - «Моби Дик, или Белый кит» (англ. Moby - Dick, or The Whale) — это основной роман американского писателя Германа Мелвилла, опубликованный в 1851 году. Он считается итоговым произведением литературы американского романтизма. Повествование ведётся от лица моряка Измаила, который нанимается на китобойное судно «Пекод». Его капитан, Ахав (1) (отсылка к библейскому Ахаву), одержим идеей мести гигантскому белому киту, известному как Моби Дик. В предыдущем плавании этот кит откусил Ахаву ногу, и с тех пор капитан использует протез.
(1) Ахав — это библейский персонаж, восьмой царь Северного Израильского царства (правил примерно в 874 – 853 годах до н. э.). Он был сыном и наследником Амврия. Столицей его царства была Самария. В Священном Писании Ахав представлен как один из самых нечестивых правителей. Его часто противопоставляют пророку Илии, и их противостояние — ключевая сюжетная линия.
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

( кадр из фильма «Мимино» 1977 )

Положите.. Кто сколько хочет

Голос пахнет костром, ветви стали шатром, ага.
Голос пахнет костром, небо тлеет шатром.
Это было тогда, когда мы уходили из дома.
Времена, когда мы навсегда уходили из дома.

Теплота твоих рук - обещаньем разлук, ага.
Теплота твоих рук - обещаньем разлук.

Это было весной, когда мы уходили из дома.
Времена, когда мы навсегда уходили из дома.
Это было тогда, когда мы уходили из дома.
Времена, когда мы навсегда уходили из дома.

                                                                                            Муз. комп. «Уходили из дома» (отрывок)
                                                                                               Автор музыки и слов: Дмитрий Ревякин.

1 ( Фрагмент )

То, что было внизу, не липло к ногам и худо - бедно держало на плаву.

Хотя идти толком не удавалось.

– Овсянка, сэр! – прокомментировал Илья Ильич.

В следующее мгновение абсурд творящегося безобразия наконец коснулся его разума.

Ведь он умер! Умер на самом деле и даже помнит свою смерть!

Происходящее слишком подробно, чтобы быть бредом.

На бред можно списать овсянку под ногами, пустоту и беззвучие.

Но кошель, полный незнакомых монет, не вписывался в гипотезу о последних видениях умирающего мозга.

Он был слишком самодостаточен, раздут и тяжёл.

Шёлковый шнурок, на котором висел мешочек, ощутимо резал шею.

Но если это пусть потусторонняя, но реальность, то где люди, что попали сюда прежде него?

Илья Ильич задохнулся, ушибленный безумной мыслью…

Ведь здесь должны быть погибший в Анголе Илюшка и Люда, так и не оправившаяся после проклятой похоронки.

Целый год она ждала, надеясь, что случилась какая-то нелепость, что в гробу, который им не позволили открыть, кто-то другой, а сын вернётся.

Исхудала, мучилась бессонницей и нервными расстройствами.

Мужа по имени называть не могла и вздрагивала, если слышала это имя от других.

А потом, выбрав время, когда Илья Ильич был послан в командировку, приняла двухнедельную норму гексобарбитала и больше не проснулась.

За тридцать лет он привык жить один и даже перед смертью не вспомнил толком об умершей полжизни назад жене.

А теперь что, он, получается, может встретить жену и сына?

Он – глубокий старик, а они неужто остались молодыми?

Или, быть может, изменились до неузнаваемости… Что здесь происходит с людьми?

Что вообще может статься с человеком после смерти?

Легко тому, кто собственную мысль заменяет библейскими сказками, он верит, что быть ему в раю (почему-то никто из религиозных граждан в ад не собирается и милосердие господне распространяет на любые свои грехи).

Конечно, попавши сюда, они будут вопиять, но удивятся лишь жестокости своего бога.

Хотя кто сказал, что они попадут сюда?

Илья Ильич поёжился, ощутив мурашки по всему обнажённому телу.

Ведь тут никого нет… а что, если каждый получает по вере своей?

Одни тешатся с гуриями, другие голосят осанну, а он, не верящий ни во что, ворочается среди чистейшей абстракции, не зная ни времени, ни места, ни своей судьбы.

Вот только при чём тут кошелёк? В деньги он верил ещё меньше, чем в бога.   

Зарабатывал, конечно, но не поклонялся. Странно всё это.

Илья Ильич выпрямился, даже постарался на цыпочки привстать, сколько позволила каша, стелющаяся понизу.

Нет, ничего не видно, горизонт съеден бледноватой дымкой. Если тут есть люди, то они где-то далеко.

– Э-ге-ге!.. – закричал Илья Ильич, сложив ладони рупором. – Есть тут кто?!

Звук надёжно утонул в окружающей недвижности.

– Главное – без паники! – заговорил Илья Ильич вслух. – Собственно говоря, чего мне пугаться? Я и так умер, и хуже, чем есть, уже не станет. Это живым бывает страшно, а мёртвому всё должно быть пофигу.

Разумные слова не успокаивали.

Раздетый человек на голой земле под обнажённым небом.

И даже не на земле, да и небо ли там, над головой?.. Хотелось спрятаться, зарыться…

Илья Ильич понимал, что скоро возжаждет Страшного суда и грядущих мук, лишь бы избавиться от неопределённости.

К горлу подкатывала безнадёжная истерика. Сколько времени он провёл тут?

Вряд ли больше получаса, просто чувство времени погасло, уничтоженное окрестной безликостью.

Там, где ничего не происходит, – времени нет.

Можно идти, можно сидеть или лежать, всё равно с места не сдвинешься, вечно оставаясь в центре белёсой равнины.

Вот сколько он тащится куда глаза глядят? Да нисколько не тащится, всего-то десяток шагов сделал – вряд ли больше.

А ориентировку потерять успел.

Тут трёх сосен нету и заплутать куда как просто.

Может быть, на этих десяти шагах он три полных круга очертил.

Была бы хоть какая точка отсчёта…

А лучше – две точки, по ним направление задать можно.

2 ( Фрагмент )

– Дайте мне кочку опоры, и я переверну мир, – пробормотал Илья Ильич.

Снял с шеи тугую мошну, вылущил на свет копеечку, осторожно, стараясь не утопить в киселе, положил на серое.

Он был готов, что монетка провалится сквозь опору или немедля затеряется, скрывшись из глаз, но ничего такого не случилось.

Хотя, если отойти чуть в сторону, серебристая искорка, конечно, станет не видна.

И всё же это лучше, чем ничего.
                                                                                                        -- из фантастического романа Святослава Логинова - «Свет в окошке»

( кадр из фильма  «Игла» 1988 )